Чтобы избежать чудовищного, кровавого кошмара, можно только оборонять Мадрид, оборонять, как свое собственное тело. Инстинкт самосохранения прибавит сил и смелости мадридскому народу. Генерал Асенсио наконец удален от командования центральным фронтом, но не смещен, а даже повышен в должности – Кабальеро назначил его своим заместителем.

Командовать центральным фронтом, включая оборону Мадрида, назначен генерал Посас. Пожилой человек, говорят, очень преданный республике и Народному фронту.

Асенсио повсюду открыто называют изменником и тут же, совершенно всерьез, приводят другую версию его неудач и провалов. Нет, он не изменник, это другое. Это романтические осложнения. В самый разгар операции он чересчур переусердствовал по женской части. Мол, вообще говоря, ему это бывало полезно, давало зарядку, но тут – факт, перехватил лишнего. Так говорят не официанты из кафе, говорят ответственные люди, министры.

Все эти дни – по два-три раза воздушные бомбардировки. Мадридцы перестали бравировать и критиковать величину бомб, но в то же время как-то обтерпелись. Прежде чем бежать в противовоздушное убежище они, несмотря на вой сирены, сначала внимательно разглядывают черные крестики «Юнкерсов» в небе: куда они идут, какое имеют направление.

Проезжал в своем «автоплане» по улице Алкала, вдруг Дамасо круто затормозил. Он помахал рукой небольшому миловидному господину.

– Кто это?

– А это Анхелильо. Певец. Хозяин вашего «автоплана».

Немного смущенный, я все-таки захотел познакомиться с ним. Знаменитый тенор оказался любезным и корректным человеком, тем более что поблизости его дожидался двенадцатицилиндровый «Паккард». Вместе с обоими шоферами мы присели выпить чашечку кофе, уже суррогатного. Толпа девиц и подростков сразу облепила Анхелильо, и он привычно, не глядя, стал давать автографы – на открытках, на бумажных салфетках, на шелковых платках. Толпа щебетала и смеялась, дружинники хлопали Анхелильо по плечу, трясли его: «Спой!» Продавцы апельсиновой воды орали на тротуаре; их напиток пили, как всегда, без стакана – проталкивали стеклянный шарик-пробку внутрь и осушали из горлышка всю бутылочку… Неужели этот город в смертельной опасности?

Что-то важное, сложное, какой-то глубочайший процесс происходит сейчас в недрах огромного города. Мне стыдно себе признаться, но я не могу понять, что именно. Я не испанец. Но не знаю, понял ли бы, охватил бы, будучи испанцем. Не знаю, понимают ли правительство и политические руководители.

Что-то рождается и что-то умирает. Умирает как будто сознание беспомощности и обреченности.

Рождается, по крайней мере в передовых слоях массы, идея и воля сопротивления, защиты Мадрида, его сохранности, его неприкосновенности.

Разве она только сегодня рождается? Разве она не была всегда, эта идея обороны Мадрида от фашизма? Разве не повторена миллион раз в газетах, на митингах, в эфире, на огромных полотнищах, протянутых над улицами: «Не пройдут!», «Удержать Мадрид или умереть!»

Но в этой формуле больше ощущалась вторая, чем первая, часть.

Чувство трагического неимоверно у испанца, оно национально. Мальчишки от шести лет каждое воскресенье видят смерть шестерых полных сил и ярости быков, а иногда и самих торреро. Похоронные магазины – одни из самых роскошных и разукрашенных на улицах. Мысли о смерти, пусть о достойной, о героической, но о смерти, слишком часто посещают испанского бойца, даже числящегося в материалистах, слишком занимают его, толкают на поступки иногда отчаянные, иногда наивные.

От этой психологии может излечить только длительное пребывание в боях, под огнем. Попросту говоря, привычка к войне.

Какие-то молекулярные перемены здесь происходят. По-моему, как будто большие. Чувствуют ли это руководители, генералы, командиры? Не обманываются ли они в настроении народа, в его боеспособности? Или это я обманываюсь? Что будет, если народ, созревший к борьбе, окажется без вождей, уже перезревших и сгнивших?

Сопровождаемые мощным артиллерийским огнем, авиацией, фашисты весь день продвигаются по толедской дороге на Хетафе, по эстремадурской дороге на Леганес. Они захватили вчера Сесенью и Торрехон де ла Кальсада. На Гвадарраме спокойно. И всюду – на арагонском, на южном, на северном фронтах – тихо, спокойно, все притаилось, ожидая судьбы Мадрида.

После полуночи Мигель Мартинес поехал сначала по валенсийской дороге, потом свернул направо, по узкому шоссе, на Чинчон. Деревья врывались из темноты, как дьяволы, в яркий круг автомобильных фар. Было страшно, что моторист-проводник впереди врежется в эти деревья и не успеет крикнуть, как его сзади прикончит машина. Замедлить нельзя было: моторист и шофер в сочетании – пара одержимых.

За Чинчоном, на равнине, посмотрев на часы, он остановил и автомобиль, и мотоцикл. – земля кругом, в лунном свете, была гипсовая, волнистая, в вулканических круглых кратерах и пиках; жесткий мелкий кустарник и сухие, выгоревшие травы скупо росли на ней.

Через четверть часа сквозь звонкий писк цикад стал нарастать издали ровный, спокойный гул. Шофер и моторист встрепенулись. Мигель улыбался. Цепь маленьких огоньков появилась на шоссе. Все ближе. Гул перешел в грохот, и наконец с пригорка покатились танки. Одна рота. Только одна рота.

Автомобиль включил фары – танкисты тотчас же остановились. Они считали это шоссе совсем безлюдным, не ожидали встречи. Несколько человек вышли вперед, они поговорили с Мигелем Мартинесом и лишь затем обняли его.