Не вполне кончено. Воины по-прежнему бились в стене — щит против щита, клинки еще вздымались и опускались, но люди Рагналла обратились против него. Ирландцы вступили в битву, но на нашей стороне. Набросившись на оставшихся воинов Рагналла, они вопили свой боевой клич, пронзительный крик. Воины, чьих жен мы отпустили, тоже повернулись против Рагналла, и от его тысячи воинов осталось очень немного, может, двести или около того, и они были окружены.

— Довольно! — выкрикнул Сигтрюгр. — Довольно! — прокричал он с седла. В руке он сжимал окровавленный меч и кричал на людей, пытавшихся убить его брата. — Довольно! Пусть живут!

Его брат находился среди тех немногих воинов, кто еще сражался за него, немногочисленная окруженная группа воинов, опустивших сейчас оружие, ведь битва окончилась.

— Присмотри за мальчишкой, — велел я сыну. Малец скорчился над телом отца, истерически рыдая. Прямо как я у Эофервика, сколько с тех пор лет прошло? Я посмотрел на Финана. — Сколько тебе лет? — спросил я.

— Слишком много, господин.На его лице была кровь. С седой бороды тоже капала кровь.

— Ты ранен? — спросил я, и он покачал головой. Он был по-прежнему в шлеме своего брата с золотым обручем, на котором осталась вмятина от меча. — Поедешь домой?

— Домой? — удивился он.

— В Ирландию, — я посмотрел на обруч. — Король Финан.

Он улыбнулся.

— Я дома, господин.

— А твой брат?

Финан пожал плечами.

— Ему придется до конца дней жить с позором. С ним всё кончено. А кроме того, — он перекрестился, — не должен брат убивать брата.

Сигтрюгр убил собственного брата. Он пообещал жизнь тем, кто сдастся, а когда они покинули Рагналла, сразился с ним. Это была честная битва. Я ее не видел, но Сигтрюгр получил порез мечом на бедре и сломанное ребро.

— Драться он умел, — радостно сообщил он, — но я лучший.

Я посмотрел на собравшихся на поле воинов. Сотни воинов.

— Теперь они твои, — сказал я.

— Мои, — согласился он.

— Ты должен вернуться в Эофервик. Раздай земли, но убедись, что у тебя достаточно людей для защиты городских стен. Четыре человека на каждые пять шагов. Некоторые из них могут быть мясниками, пекарями, кожевенниками и поденщиками, но разбавь их воинами. И захвати Дунхолм.

— Захвачу, — он взглянул на меня, ухмыляясь, и мы обнялись. — Спасибо, — сказал он.

— За что?

— Что сделал свою дочь королевой.

На следующее утро я увел своих людей. В битве мы потеряли шестнадцать человек, хотя еще сорок не могли передвигаться из-за ран. Я обнял дочь и поклонился ей, ведь она и в самом деле стала королевой. Сигтрюгр попытался всучить мне свою толстую золотую цепь, но я отказался.

— У меня достаточно золота, — сказал я, — а тебе теперь придется его раздавать. Будь щедрым.

И мы поскакали прочь.

Шесть дней спустя я встретился с Этельфлед. Мы увиделись в Большом зале Честера. Там был и Цинлэф, как и Меревал, Осферт и юный принц Этельстан. Присутствовали и воины-мерсийцы, те, кто не стали преследовать Рагналла к северу от Ледекестра. Среди священников стояли Цеолнот и Цеолберт. Мой сын, отец Освальд, тоже там был, участливо склонившись к вдове епископа Леофстана, сестре Гомери, она же Мус. Она улыбнулась мне, но от моего взгляда улыбка тут же потухла.

Я не почистил кольчугу. Дождь смыл кровь, но в ней зияли прорубленные мечом прорехи, а кожаная безрукавка под ней пропиталась кровью. На моем шлеме осталась вмятина от удара, который я почти не почувствовал в пылу битвы, хотя теперь в голове отдавалась тупая боль. Я вошел в зал вместе со своим сыном Утредом, Финаном и Рориком. Так звали мальчишку, которого я ранил в битве, он носил то же имя, что и сын Рагнара, мой друг детства.

Руку Рорику подлечили, так что он смог держать большую бронзовую шкатулку с изображением святых по бокам и Христом во всем блеске на крышке. Он оказался славным мальчиком, белокурым и голубоглазым, с сильным озорным лицом. Матери он не знал, а его отца я убил.

— Это Рорик, — представил я его Этельфлед и остальным, — теперь он мне как сын.

Я дотронулся до золотого молота, висящего у Рорика на шее. Амулет принадлежал его отцу, как и меч, свисающий с тощего пояса, хотя и был слишком велик.— Рорик, — продолжал я, — из тех, кого вы зовете язычниками, и он останется язычником.

Я посмотрел на священников, и только отец Освальд встретился со мной взглядом. Он кивнул.

— У меня есть дочь, — сказал я, снова посмотрев на Этельфлед, сидящую на кресле, что служило в Честере троном, — теперь она королева Нортумбрии. Ее муж — король. Он поклялся не нападать на Мерсию и в знак доброй воли уступит тебе некоторые мерсийские земли, что ныне находятся под властью датчан, он готов заключить с тобой договор.

— Благодарю тебя, лорд Утред, — произнесла Этельфлед. По ее лицу невозможно было что-либо прочесть, но она встретилась со мной взглядом и задержала его, а потом посмотрела на мальчишку рядом со мной. — И добро пожаловать, Рорик.

— Мне показалось, что лучше всего, госпожа, посадить на трон Нортумбрии дружественного нам язычника, поскольку, похоже, воины Мерсии слишком трусливы, чтобы хоть на шаг ступить в эту страну, — я смотрел на Цинлэфа, — даже преследуя врагов.

Цинлэф вспыхнул: