Я медленно обернулся и замер. Раздвинув высокие стебли, на меня смотрел тигр. Я видел лишь его голову: тяжелую, крупную, с прижатыми ушами. Пасть раздвинулась, обнажая белоснежные клыки, между которых свесился алый язык. Зверь зевнул, распахнув глотку во всю ширь, встопорщил усы и мягким кошачьим шагом двинулся вперед. Я медленно потянул за рукоятку ножа, свисавшего в ножнах с правого бедра. Хищник, остановившись в паре метров от меня, смотрел желтыми глазами и бил хвостом по телу.

– Шива, фу. – Трава снова зашуршала и на поляну вышел мужчина лет сорока. Среднего роста, плотно сбитый, с широкой грудью и сильными руками: под обтягивающей торс футболкой бугрились мышцы. С загорелого до черноты и обветренного лица на меня с прищуром смотрели ярко-синие молодые глаза. Приплюснутый, видимо, не раз сломанный нос, прятался в изрезанных, словно выточенных ветрами горных ущельев, морщинах.

– Это моя тигрица, – сказал он подходя ко мне и отряхивая ладони. – Без команды и шагу не сделает. Меня зовут Джеймс. Я ваш шерпа. Проводник.

Сколько я потом не разговаривал с Джеймсом, следы и причины его появления здесь, в моем междумирье, терялись в тумане. Он знал, кто я, мог воспроизвести факты из моей биографии месячной давности, в том числе, того дня, когда меня посадили на операционное кресло, но и только. О себе он не знал ничего, кроме уверенности, что его призвание – оберегать меня. От чего именно, он сказать не мог. Его тигрица оказалась добродушным и покладистым зверем, позволяя иногда чесать себя под челюстью. Когда у нас кончились запасы еды из рюкзака, она добывала разнообразную живность, охотясь по ночам и притаскивая утром к холодному костру тушки кроликов или небольших оленей, похожих на пампасных, на каких я охотился в Аргентине.

Через два дня совестного путешествия меня настиг первый приступ. Уснув на очередном ночном привале, я проснулся в казарме учебного лагеря Корпуса в Пэррис-Айленде, под пронзительный свист сержантских дудок. Самым медлительным инструктора придавали ускорение мощностью в один пинок. Взвод «Чарли» выгнали на полигон и начали с двухмильной пробежки в полной выкладке. Затем перешли к преодолению километровой полосы препятствий, продолжили поднятием ящиков с боеприпасами и закончили маневрированием под условным огнем в специально оборудованной зоне. Обычно после столь энергичных тестов мы возвращались в лагерь, чтобы после отдыха и обеда перейти в стрелковый тир, но не в этот раз. Все началось по новой – марш-бросок, ящики и маневрирование. И опять все заново. На четвертом круге я не выдержал и потерял сознание. В себя я пришел от воды, которой меня поливал Джеймс.

После этого, практически каждую ночь, я погружался в те или иные события своей жизни, полностью захватывающие меня невидимой паутиной. Если бы не Джеймс, я давно бы утонул в этой трясине воспоминаний. Возможно, он и был тем обещанным Амели триггером, который периодически должен меня встряхивать, не давая забыть, что это не реальная жизнь, а всего лишь сумеречные отзвуки деятельности моих нейронов? Если помнить, что я находился внутри собственного сознания, то как же можно было назвать эти сны? Вторым слоем? Подсознанием?

Поневоле напрашивался вопрос: есть ли еще какие-то слои ниже и что будет, если во время одного из таких «плаваний» я соскользну еще глубже? Сможет ли вытащить меня Джеймс? Однажды ему не помогла даже вода и из кровавого боя на Хайберском перевале меня смогла вытащить только Шива, вылизывая лицо своим горячим шершавым языком, пока я не пришел в себя, уверенный, что «Вайперы» [35] с «Чинуками» [36] уже не подоспеют и взвод, вместе со мной, весь ляжет здесь, в горах Афганистана.

– Выступаем.

Я оглянулся назад, где все также пылало далекое зарево. Наш поход длился уже почти месяц, за который я успел отрастить бороду. Мы пересекли равнину, вступили в страну холмов и озер и впереди на горизонте замаячили белые, словно осыпанные сахарной пудрой, верхушки гор. Гигантский пожар позади нас не догонял, но и не отступал. Однажды мы задержались на одном месте два дня и тогда зарево стало явственно ближе, чтобы снова отступить, как только мы снялись со стоянки.

Мы шли по привычным уже холмам – я впереди, Джеймс за мной. Шива рыскала где-то перед нами, распугивая живность и иногда мелькая в травяных зарослях черно-рыжим пятном. Я не раз уже обсуждал с Джеймсом, как долго нам еще предстоит путешествовать. По моему личному времени прошел уже почти месяц, но сколько прошло в реальном времени? Сутки? Час? Минута? Джеймс придерживался мнения, что продолжительность нашего похода зависит исключительно от меня. Только я – хозяин собственного сознания, могу определять, что и на каком расстоянии находится в этом мире.

По его словам выходило, что для окружающего нас мира я – некий Демиург и достаточно мне лишь пожелать, чтобы в руки упала жареная утка. Но я был далек от его оптимизма. Пару раз я добросовестно уделял два-три часа на ночном привале медитации и материализации мысли: представлял какой-нибудь предмет и усиленно пытался воплотить его из воздуха. Естественно, все заканчивалось ничем, после чего Джеймс заявлял, что я просто не верю в собственные силы и именно из-за этого не могу приблизиться к цели нашего путешествия.