— Странно... — пожал Алексей плечами.

Садились Брагины за стол, как за поминальный обед, горестно вздыхали и старались не встречаться взглядами.

— Рассказывать, значит? — спросил Алексей. — Не серчайте только и не горюйте. Не так плохо все. Выслали меня — ну и выслали. Теперь не в диковину это.

— Да за что ж, Ленюшка? — всхлипнула мать.

— Погоди, — остановил ее старик. — Пускай как на духу все рассказывает.

— Мне еще хорошо, я вот здесь у вас за столом сижу, — говорил Алексей. — А вот товарищ был у меня... Вместе учились и в одной комнате жили... В тюрьму он попал. Ночью, когда пришли с обыском, все вверх дном перевернули... Хотя и не нашли ничего, а забрали его... Ну, и меня потом тоже допрашивали. «Знаком с ним?» — «Знаком, говорю, конечно, если вместе живем». — «Показывал он вам листки?» — «Нет». — «С кем еще дружил он?» — «Не знаю...» Ну, одним словом, за это вот нет да не знаю и предложили мне в двадцать четыре часа...

— А ты, Ленюшка, знал?..

— Что, мама?

— Что товарищ твой листками какими-то занимается?

— Знал, конечно.

— Сказать надо было, — очередной раз всхлипнула мать. — Все равно уж ему пропадать... Господи-батюшка... — прикрыла старуха дрожащие веки, и у нее побелели губы. Ведь могло так случиться, что и Ленюшка их тоже бы за решетку попал. А они бы тут думали, что он, на зависть здешним соседям, все на доктора учится. Ведь сегодня же встретятся люди, узнают, что приехал сынок. Как? Зачем? Почему?.. Что ответить?.. — Да что ж это, господи... Стыд-то какой...

— А позвольте полюбопытствовать, — вмешался Лисогонов. — Про какие же, собственно говоря, листки у вас спрашивали?

— Обыкновенные листки, из тетрадок, — уклончиво ответил Алексей. — Записи разные... Но дело совсем не в них. Для меня важно другое. Знаю теперь, зачем на свет родился. Цель увидел, а это такая радость, — ничто не сравнится с этим, — горячо заключил Алексей.

— Какая же радость, Алеша?

— Большая, — улыбался Алексей. — Знать, что можешь людям правильный путь указать.

— Вон что-о... — догадался старик. — Смутьянить?.. Отсюда за товарищем вслед?.. — расстегнул он ворот рубашки, чтобы легче было дышать.

— По-вашему — это смутьянить, а по-моему — пробуждать у людей сознание, что они — люди, а не скоты подъяремные. Крепостное право тридцать лет назад кончилось... Мне вчера со станции попутчик попался, рассказал, что тут на дятловском заводе творится. Вы, кажется, там приказчиком служите, господин Лисогонов?

— Так ты что же, порядки приехал менять?.. То-то, чай, Фома Кузьмич дрожмя сейчас дрожит... Ах ты ж батюшки! Алешка Брагин допрос ему учинять зачнет, к ответу потянет... Ты слышь-ка, Егор!..

— Рабочие сами изменят многое, добьются этого, — сказал Алексей.

— Вы, Алексей Петрович, хоть и в Петербурге учились, почти вовсе образованными стали, но очень даже удивительно от вас такие подлые слова слушать. С такими вашими мыслями незачем было в родительский дом являться, старикам своим сердце расстраивать... И, если угодно вам знать, то перед вами не приказчик, а управляющий заводом сидит, — с торжественностью в голосе объявил Лисогонов, сам удивившись, как у него гладко и складно лепились слова. Именно так и следует говорить управляющему.

— Встать прикажете? — усмехнулся Алексей.

Лисогонов в упор посмотрел на него.

— При вашем теперешнем мизерном положении с такой развалкой долго не насидеть.

— Чему же тебя, Леша, учили там? — сокрушалась мать.

— Жизни, мама. Какой она быть должна. Кое-где рабочие поняли свою силу, стали отпор им давать. Дальше — больше пойдет.

— Ну, до нас, слава богу, ваши художества не докатились, — поднялся Лисогонов, не желая больше участвовать в этом разговоре.

— Докатятся и сюда.

— Молчать, щенок! — ударил кулаком по столу Петр Степаныч. Испуганно звякнули чашки. — Растянуть бы сейчас... да как мальчишку, как раньше, бывало... Выучил сукина сына, а?.. Гимназию дал окончить. В Петербург послал... Вон он чему научился там... Что ты скажешь, Егор, а?..

Тот пожал плечами.

— Что ж тут сказать? Был я до этого один, а теперь... Вон она какая семейка! Радуйся, Георгий Иваныч, и веселись. Еще рот прибавлен.

— Меня можете не считать, — сказал Алексей. — Я вашего хлеба еще не ел и не стану есть.

У Петра Степаныча вздулись жилы на лбу.

— Да где ж ты свой-то добудешь?.. Как жить станешь, ежель не дармоедом?..

Лицо его побагровело.

— Другой бы — если уж случилась беда — сообща б попросил, как обдумать все, а ты что?.. Дерзишь-то ты что же?.. Перед кем свой гонор выказываешь?..

— Может, Алеша, прошение надобно написать? Мы сходим к отцу Анатолию. Он — знакомый нам хорошо, человек рассудительный, — вставила мать.

— Нет.

— Что нет?.. Не поможет?