— Я Петьку Крапивина еще позову, — сказал Прохор.

Стылый вечер прихватил снег коркой крепкого наста и подсушил лужи. Идти было легко, а налетавший в спину ветер подгонял, заставляя невольно ускорять шаги. Воскобойников радовался, узнав, что и здесь, в глуши, отдаленной от больших промышленных городов, есть люди, готовые к революционной борьбе, какой бы тяжелой она ни была, и хотел скорее встретиться с ними. Прохор и Петька Крапивин горды были тем, что их, как равных, принимали в свой круг подпольщики.

— Литником надо было запастись, — шепнул Прохору Петька.

— Зачем?

— Мало ли... В случае, так отбиться им.

— Трусишь?

— Не в том дело, а чтобы за себя постоять.

Прохор шел, мысленно повторяя слова, которые надо произнести, и они казались ему настолько несуразными, что могли вызвать у любого человека недоумение и усмешку.

«Очумел, что ли? — скажут в ответ. — Какое утро, когда к ночи время идет!»

У своей будки медленно прохаживался Измаил. В тишине, снова прильнувшей к земле после прошумевшего поезда, отчетливо слышались шаги. Измаил негромко кашлянул и подался навстречу.

— С добрым утром, — тихо произнес Прохор.

— С завтрашним днем, — ответил ему Измаил. — Проходи.

Прохор нащупал рукой дверную скобку и потянул ее к себе. В будке — полумрак от привернутой лампы. За столом — какие-то люди.

— Вот и еще один, — по голосу узнал Прохор Алексея Брагина и улыбнулся ему.

В простенке на скамейке сидел Михаил Матвеич Агутин и указывал место рядом с собой. Прохор сел, осмотрелся. Из знакомых были лишь маляры, а остальные пять человек — не известные.

— Кто это, не знаешь? — шепотом спросил он Тимофея, указав глазами на Симбирцева.

Воскобойников промолчал.

— А баба эта?..

Тогда Воскобойников пригнул к себе его голову и, легонько щелкнув пальцами по носу, сразу ответил на все:

— Кого знаешь — ладно. А про других не допытывайся. Не в гости пришел, чтоб знакомиться.

За столом сидели Симбирцев и его жена, Алексей Брагин, смазчик Вершинкин и телеграфист Касьянов. За ними, у стены, — Рубцов и Агутин. Приоткрылась дверь, и в нее просунулась чья-то голова.

— Можно взойти?

— Можно, можно.

Вскоре пришли еще двое, и в одном из них Прохор узнал турушинского стеклодува Мамыря. Видел его в «Лисабоне», когда приходил туда, чтобы встретиться с малярами. А другой сам объяснил, кто он:

— Прямо с паровоза. Боялся, что опоздаю.

Симбирцев посмотрел на часы.

— Должен еще один товарищ подойти, но он, кажется, на дежурстве. Может, начнем?

— Начнем. Семеро одного не ждут, а нас тут — двенадцать, — ответил за всех Касьянов.

Симбирцев встал, оперся руками на край стола и заговорил:

— В России, товарищи, капитализм выходит на большую разбойничью дорогу грабежа и насилий. Железные дороги, заводы и фабрики множат класс пролетариев, людей, пришедших из разных мест, но с одной общей судьбой. Каждого из них неотступно преследует мысль: как бы не остаться без заработка. У многих — семьи, и страх потерять работу, очутиться перед лицом голода заставляет их терпеть глумления, на которые способны хозяева с шайкой своих приспешников. Хозяин и его приказчики могут заставить рабочего привести им свою жену или дочь, могут ни во что ставить человеческую личность, творить любое беззаконие. Им все сходит с рук. Хозяин, оказывается, вправе распоряжаться своими рабочими, как помещик распоряжался крепостными. Рабочие создают ему привольную жизнь, оставляя себе только одну нужду. В крови и в грязи рождается капитал, в угнетении рабочих людей проходят дни всех дятловых и турушиных. Не хозяева — благодетели, дающие рабочим кусок хлеба, а рабочие ежедневным семнадцатичасовым трудом дают жизнь тунеядцу, трутню, паразиту и своре его приближенных.

Мягкий, грудной голос Симбирцева твердел с каждой минутой. Он говорил о стачках, подавляемых полицией и солдатами, о высылке стачечников по этапу, о тюрьмах, заполняемых политическими. Говорил о рабочем движении, вопреки всем репрессиям разрастающимся в России.

— Нас пока мало, — продолжал он. — Мы находимся у истока революционной борьбы, но ведь и Волга начинается с маленького родничка. Каждый новый завод — это новая казарма революционной армии, где вместе с выплавкой чугуна выплавляется и классовое самосознание рабочих. Наша задача — помочь им скорее понять, что никакими просьбам и увещеваниями нельзя добиться улучшения жизни. Они сами — огромная сила, способная изменить существующие порядки. Надо твердо заявить хозяевам, что рабочие — не рабы. В ответ на снижение расценок — требовать повышения их; в ответ на объявления о сверхурочных часах — добиваться сокращения рабочего дня. Бастовать, а не подчиняться хозяйскому произволу. На других заводах это дало свои результаты, и иного пути у нас нет. Выступая против хозяина, мы будем неизбежно сталкиваться с полицией, которая стоит на его стороне, и нам нужно вести борьбу также и с ней, а следовательно, и со всей системой царизма, подавать и свой голос для изменения политического строя России, не отрывать экономической борьбы от борьбы политической.

— Все сказанное почти правильно, за исключением последних слов, — заметил Касьянов. Он уже давно порывался прервать Симбирцева, чтобы высказать свои взгляды. — Вступать одновременно в экономическую и политическую борьбу мы не можем и не должны, — решительно заявил он. — Это было бы безрассудством.

— Почему? — поднял на него глаза Алексей Брагин.

— Потому, что мы слабы, неорганизованны и нам не на кого опереться. В России нет рабочего класса.

— Он исчисляется уже миллионами человек, — сказал Алексей.