«Дозволь, батюшка, нам с Федькой завтрашним днем в расчет уйти...»

Разрастается голова старика, ширится рот, и из него вырывается пламя, как из завалочного окна вагранки. Дятлов пятится, топчет ногами головы рабочих, выступающие из разнятых опок. Головы жгут ступни ног, Дятлову душно, в цехе густой чад от пережженной земли, и Фома, раскрыв глаза, хрипло кричит:

— Квасу мне!.. Софрониха, квасу!..

Ступни ног уперлись в горячую печку-голландку, потому и приснились такие жаркие сны. Дятлов опустил ноги на пол, ощущая приятный холодок от крашеных половиц. «На дворе теплынь, а они по-зимнему печку калят. Черт бы их всех побрал!»

За окнами ночь, тишина. Фома Кузьмич сидит, прихлебывая квас, и думы, думы в его голове. Заказов для завода много, только успевай выполнять. За две сотенные бумажки начальник тяги Илларион Феоктистович Решетов постарался, чтобы с железной дорогой еще один контракт можно было заключить. Не только в цехе, в летнюю пору и во дворе можно формовку вести, были бы только рабочие руки. Медноплавильную печь советует Решетов ставить, и заказ на отливки из меди хоть сейчас получай. К литейному цеху пристройку надобно сделать и от завода до станции железнодорожную колею проложить. Тогда еще шире развернуть дело можно. Не на подводах возить, а прямо вагонами все подавать. Продержаться бы еще одному голодному году — и осуществились бы эти замыслы. Все только в рабочих людей упирается. Вновь набранным придется намного дороже платить, да еще неизвестно, какую «заразу» они с собой принесут. Надо малолетних на завод набирать. До этого в них нужды не было, потому что и взрослые мужики недорого обходились, а теперь вон какую цену себе набивают!

— Помоги, господи, — размашисто перекрестился он, собираясь ехать на завод.

Пристав Полуянов и трое городовых были уже в конторе. Городовые сидели в коридоре, а пристав — в кабинете заводчика. Широко жестикулируя, он говорил Лисогонову:

— Вы понимаете, Георгий Иваныч, как раньше все было... Идет, скажем, мужик по барской земле, так он ногу старается осторожно, легонько поставить. На цыпочках он идет... А теперь?.. Забыто все: послушание, почитание, уважение, преклонение — решительно все. Это же черт знает что!.. Сам хозяин говорит подлецу, чтобы оставался работать, а он нос дерет. Вы понимаете, Георгий Иваныч?..

Георгий Иванович понимал. Разделял те же взгляды на мужиков, что и пристав. Ему такая вольность тоже не нравилась.

— Ну, мы с ними сегодня поговорим... И это вы правильно подсказали, чтобы новый договор нынче же составлять. Исключительно правильно... А вот и Фома Кузьмич!.. — поднялся пристав, увидев в дверях Дятлова.

Поздоровались. Полуянов не преминул справиться о самочувствии Фомы Кузьмича и остался доволен, узнав, что тот не жалуется ни на что.

— Вот и отлично... Кстати, Фома Кузьмич, я нарядил дюжину конных... Вот-вот должны появиться.

Дятлов благодарно кивнул.

— Распорядись, Егор, чтобы Бодягина-старика сюда, — сказал Лисогонову.

И через несколько минут обрубщик Бодягин в сопровождении управляющего переступил порог хозяйского кабинета. Комкая шапку в руках, с недоумением смотрел на пристава, барабанившего по столу пальцами, и на городовых, стоявших у двери.

— Ну, отец, говори, — удобнее повернулся в своем кресле Дятлов.

— Что уставился? Никогда полицию не видал? — прикрикнул пристав. — Как стоишь, обормот?.. Руки по швам!

— Виноват. Не приучен. Не довелось в муштре быть, — неловко переминаясь с ноги на ногу, ответил обрубщик.

— Что надумал? — спросил Дятлов.

— Что же, Фома Кузьмич, — перевел на него Бодягин глаза. — Наша дума известная. Отпустить просимся.

— Не нравится у меня, значит?

— Зачем?.. Никто не говорит. Очень даже довольны, а только...

— Выбирай, рассусоливать долго нечего: либо оставайся на лето... Вот при его высокоблагородии господине приставе говорю, либо придется тебе неустойку платить, как ушедшему раньше срока.

— Что ж поделаешь, — коротко развел Бодягин руками: — Сталоть, до самой паски отработаем, коли раньше нельзя. Пускай будет так, по уговору, по-честному. Четыре дня только ведь...

— Но помни, — продолжал Дятлов, — если уйдешь, на зиму не возьму. Я такой человек: сказал — сделал.

— Мы понимаем, конечно...

— Ну? — в упор смотрел на Бодягина Дятлов.

— Сделай милость, Фома Кузьмич, отпусти. Одна старуха дома, не справится. Отпусти, Фома Кузьмич...

— С неустойкой?

— Как хошь, отпусти только... Старуха одна... А неустойку возьмешь — грех на твою душу ляжет. Мы ведь и без того обездолены.

Старик Бодягин стоял в заводской конторе. Губы у него вздрагивали, руки комкали старую облезлую шапку.

— Сына оставишь? — угрюмо спросил Дятлов.

— Вместе уйдем.

— Ну черт с тобой! Рассчитай, Егор, сколько им обоим придется.

Лисогонов подсчитал: талонами взято на полтора рубля, штрафов — на два. Причиталось Бодягину с сыном за месяц четыре рубля.