— И о себе, и обо мне выдумываешь по доброте своей… Что я? Вот меня учили учителя! Это были истинные праведники в буденовских шапках! — обвел взглядом святых. — Спасибо им, что человеком сделали меня. Где они теперь?..

— И ни о ком из них не знаешь?

— Мир большой, дороги широкие. Разошлись по ним мои праведники, только о двух и знаю: один командовал дивизией, а теперь после тяжелого ранения работает председателем облисполкома, а второй работает аж в ЦК.

— Ты бы хоть написал им.

— Неудобно, чтобы не подумали чего…

— Таким точь-в-точь Иван был: все умел, а держался в тени, чтобы люди не подумали чего. А этим, Григорий, и пользуются разные хамоватые проныры… Они и на стол вылезут, чтобы себя показать.

— На стол еще не беда, а вот когда они в души влезают и начинают их топтать… Ну, как у тебя дела по отделу строительства и реэвакуации из богоугодной колокольни?

— Мы уже совсем перебрались в землянку. Совсем! — радостно и печально улыбнулась Екатерина.

— Да что ты!? Когда же успели? Там неизвестно какой беспорядок творился, — удивился Григорий Стратонович.

— Для тебя все-все старались. Даже младшенький не пискнул, будто понимал. Пошли же, посмотришь.

— Спасибо. Пошли. — Он хочет прижать жену, но она уклонилась: Григорий снова забыл, что находится в церкви. — И как тебе новое жилье?

— Ничего. Потолок над головой есть, только все равно капает с него.

Вспомнилась та, уже проданная хата, которую добрыми зелеными руками, как колыбель, покачивали ясени. И стало жалко и старого жилья, и ясеней, как близкой родни.

Григорий Стратонович берет автомат, раздувшийся портфелик, задувает свет и плечо в плечо идет с женой, которая сразу же притихла — страшно стало в темной церкви. На дворе аж вздохнулось с облегчением, и она прислонилась головой к мужу.

— Это что за нежности перед самой колокольней? — заворчал будто недовольно, остановился, поцеловал жену, а она вздохнула. — Чего ты?

— Боюсь, что уплывет это, как сон, — уныло призналась она и прислонилась к нему, руками охватила его плечи, а свою голову опустила мужу на грудь.

— Ну, что ты, любимая! — к его любви присоединилась жалость: — Зачем только печальное видеть впереди.

— Потому что так оно часто и бывает в жизни. Насмотрелась я на это, Григорий; сначала воркование и нежности, а дальше — чего не бывает: равнодушие, неприязнь или даже слезы.

— Пусть ни одна не прольется у тебя, — обеими руками поднял ее голову и поцеловал глаза, брови, межбровье.

— Милый мой, милый, — заклекотал ее голос, и она теперь вся стояла перед мужем, как сама любовь.

— Вот так и забыли о новоселье, — полушутя произнес он и взглянул на колокольню.

— Может, по поводу такого исторического события ударить во все колокола? Пусть сходятся к нам люди добрые.

— А чем ты их будешь угощать? — набежала тень на прояснившееся лицо Екатерины.

— Хоть бы буханка или какой-то кусочек сала был на столе.

— Зато картофель есть! А соль какая? Чего печалиться? В лесах это показалось бы роскошеством! Так ударим в колокола? Я умею! Пареньком не раз вызванивал разное. Сам дьяк мне за это уши обрывал, но и хвалил за талант, — Григорий Стратонович на самом деле подошел к дверям колокольни, но Екатерина обхватила его по-мужски крепкими руками.

— Хватит. Иногда ты бываешь как ребенок.

— Вот и разберись, что ты за штучка! — сказал будто с обидой. — То ученым величаешь, то укоряешь детским умом. Когда же ты правду мне говоришь, а когда лукавишь?

— Люблю тебя, — тихо загудела в ответ.

— И сейчас выкрутилась, — провел рукой между плечами, где спина резковатой линией выгибалась к талии. И бедра резковато выделялись у женщины, будто отталкивались от талии, но вся ее фигуру была преисполнена такого своеобразия и женской привлекательности, что мало кто не заглядывался на нее. Григория это радовало, но иногда и бесило, когда чьи-то глаза дольше обычного паслись на фигуре жены.

Когда супруги подошли к землянке, там как раз потух огонек, зато поднялся невероятный шум.

— Что только эти проказники вытворяют!? — встревожилась Екатерина.

— Наверно, в жмурки начали играть, потому что воля: ни меня, ни тебя нет.

Но вскоре в окошках снова мигнул свет, поколебался какую-то минутку и погас.

— Дети, что вы только делаете? — гневно встала на пороге Екатерина.

— А мы ничего, мама, не делали! — сразу же загомонило несколько голосов. — Засветим ночник, а он гаснет, засветим, а он гаснет, потому что из потолочин выбивается ветер и дует на свет, — показали и губами, и коловоротом рук, как ветер задувает плошку.