Екатерина сама засветила лампу, но ветер сразу же нагнул лепестки огня вниз. Женщина молча, с укором, посмотрела на потолок, прикрыла утлый свет рукой, перенесла в другое место. Здесь меньше дуло, и огонек, вздрагивая, начал освещать бледные, но веселые лица детворы и влажное убожество землянки, которая на сегодня считалась чуть ли не роскошью.

— Хорошее имеем жилье, — Григорий Стратонович, скрывая улыбку, серьезно осматривается вокруг. — Даже печь есть, и место за печкой, и лежанка, только хлеба нет на печи. Ну, дети, как вам здесь живется?

— Хорошо, отец! Очень хорошо! Мама даже к картошке вволю хлеба дала! О! — разными голосами закричала со всех углов детвора.

— Вот какая у нас сегодня щедрая мать. Подраться на новом месте еще не успели?

— Успели, только немножко!

— Василий мне подзатыльники дает! Так дайте ему щелкан, — пожаловался малый Степка.

— А чего ты без мамы лезешь к хлебу? Ел же сегодня, как молотильщик! — баском сказал Василий на неразумного братца.

— Сейчас, дети, еще поедите, — погрустневшим, с улыбкой взглядом пересчитала детские головки.

На застеленном свежей полотняной скатертью столе из начищенной гильзы снаряда нежно просматривал пучок сонных, еще запечатанных подснежников и веточка орешника, покрытая уже распухшими сережками. Это были первые весенние цветы. Они сразу напомнили Григорию и детство, и партизанские весны, когда вестники их — подснежники — прорастали между гильзами патронов или стояли в гильзе снаряда в его землянке.

— Вот и дождались весны, — поднял цветы к лицу, вдохнул их свежий земляной запах. — Кто насобирал?

— Я, отец, — отозвалась зеленоглазая, как и мать, Люба. — Это для вас, потому что вы их любите.

— И не побоялась в лес пойти?

— Мы с соседской Ольгой бегали. В озере под берегом щуку увидели, большую-большую, — развела руками. — Глаза у нее были как фасоль. Она чуть ли не к самой кладке подплыла. Там у озера и насобирали цветов.

— Спасибо, дочка, — прижал к себе крепенькую, скуластую десятилетнюю девочку, которая уже три дня не могла нарадоваться своими новыми сапожками и где надо и не надо хвалилась:

— А у меня обновка, отец купил.

Наплыв добрых чувств заполняет душу учителя, когда он чувствует, как доверчиво приникает к нему ребенок. Но на этой светлой радости нет-нет да и отзовется болью холодная капля: к этой бы компании хотя бы еще одно дитя. Но на это пока что не имеет он права.

— Дети, и у меня есть для вас гостинец! Угадаете? — приглушает печальную росу.

— Конфетки? — первым закричал малый Степка.

— Не угадал. Кто дальше? — поощрял Григорий Стратонович, тряся обтрепанным портфелем.

— Булка!

— Где она теперь возьмется? — рассудительно возразил самый старший, одиннадцатилетний Владимир, такой же большеглазый смельчак, каким был его отец.

— Сахар!

— Кислицы!

— Яблоки!

Григорий Стратонович, напустив на лицо таинственное выражение, раскрыл портфель, и в землянке сразу стало тихо.

— Вот что! — вынул толстую и чистую, как снег, четвертинку сала, а дети аж захлопали в ладони. — Сейчас и у нас будет королевский ужин. Знаете, как ужинали короли?

— У них было много пирожных, мяса и продуктов, — отозвался Василий.

— Правильно, Василий, у них было много пирожных, мяса и… печенного картофеля.

— И у нас есть печеный картофель! Слышите, как пахнет, — подал голос Степка, который и в самом деле поверил, что короли лакомились печеной картошкой.

— Вот и будем есть ее с салом. Так даже не каждый король ужинал. Правда, дети?

— Правда, отец! — засмеялась детвора.

— А сейчас быстро садитесь мне! — и положил в глиняный полумисок свое добро.

Дети так смотрели на этот кусок, будто перед ними лежало какое-то чудо. Мать подобревшими глазами наблюдала за этой сценой, а когда малышня облепила стол, украдкой шепнула Григорию:

— Люблю тебя.

— В самом деле? — лукаво взглянул на жену.

— Очень! — чуть ли не застонал ее низкий с непостижимым клекотом и звоном голос.

— Что же, и это неплохо, когда любовь переходит в новое жилище. Пусть оно без хлеба, зато с любовью.

— А ты же меня? — уголком глаз глянула на детей, не слышат ли их. Но детям уже было не до родителей.