Алла пыталась выйти из машины, но, очевидно, натыкаясь на темноту джунглей, опять откидывалась на сиденье. И так одну попытку, вторую, причём всё это время она кричала мне, что я её обманул, что я ей врал, и почему не сказал сразу, что он уже мёртв…

В это время подъехали ещё две машины, на которых был доктор и наши специалисты Геннадий Груничев и Володя Коваленко, который считался у нас руководителем.

Алла сделала очередную попытку выйти из машины. На этот раз у неё получилось. Для неё это было так же трудно, как и пройти сквозь стену. Она преодолела эту стену, вышла и обратилась к Геннадию:

– Кто был, когда он умирал?

Геннадий опешил, но тихим спокойным голосом стал говорить:

– Алла, Алла, успокойся, я всё расскажу.

– Кто был, когда он умирал? – снова повторила она, чётко разделяя каждое слово.

– Алла, мы все были там. Я был, я всё знаю, я видел всё, я всё тебе расскажу…

– Как это случилось?

– Алла, успокойся.

В это время подошёл врач, сделал ей укол. Она как-то сразу обмякла, посмотрела на врача и тут же склонила голову Геннадию на плечо, издала тяжёлый вздох и начала рыдать.

Геннадий её придерживал, говорил какие-то слова мягким спокойным голосом.

Только я отошёл, как вижу, что Володя Коваленко, наш руководитель, падает. Я успел его подхватить и посадить на камень. Подозвали врача, врач и ему сделал укол.

– Пани, – сказал я своему шофёру.

Это на языке Ори – воды.

Он подал мне воду, я открыл бутылку, дал Володе глотнуть, и он пришёл в себя. Доктор и Геннадий взяли Аллу под руки и посадили в машину.

Подняв Володю, я тоже проводил его к машине.

Они уехали. Впереди ГАЗ-69 вёз Дворова, за ним «Амбассадор», в котором сидела его жена, и третий джип – сопровождающий.

Я остался один стоять в джунглях. Один, вместе с шофёром. И вдруг опять отчётливо услышал тот крик, воплотивший в себе всё и сразу… Столько любви и одновременно страданий в нём было…

То ли мне это просто послышалось, то ли это далекое эхо отразилось и вернулось сюда. Я ещё постоял в густых, сплошных, тёмных джунглях. Затем достал сигарету, закурил и почувствовал, что у меня где-то в левой стороне груди стучит по-особенному. Как будто боль утраты передалась мне от Аллы…

Уже час торчу в пробке… И никаких шансов выбраться пока нет. Скоро вообще будет в Питере не протолкнуться…

Включил приёмник, настроился на «Эхо Москвы». В последних известиях сообщают, что чемпиона мира по смешанным единоборствам Мирзаева, убившего студента, освобождают под залог в сто тысяч рублей. Судья сочла возможным освободить его, так как убийство было признано совершённым по неосторожности. А значит, Мирзаеву грозит максимум два года. Потому его и выпускают из-под ареста.

Я не знаю, прав судья или нет. Выступают многие: эсэмэски шлют в защиту, по телефону разные мнения высказывают. Даже адвокат Барщевский даёт интервью, что, дескать, надо было у Мирзаева после того, как он убил этого самого студента, спросить: хотел он убивать или нет. Если не хотел убивать, то признать убийство совершённым по неосторожности. И какая-то экспертиза якобы доказала, что когда Мирзаев ударил Агафонова кулаком, то тот упал, специально выбрав место так, чтобы головой удариться об асфальт. В результате чего он и скончался… Но это всё юридически… Народ высказывает собственное мнение. Кто за, кто против. И вообще непонятно, что такое осторожность, а что такое неосторожность. И если человек при всём при этом обладает титулом чемпиона мира, да ещё и по смешанным единоборствам, то здесь уже не об осторожности должна речь идти. А о применении оружия. Осторожность – это значит то, что надо было убегать от конфликта. Почему я применяю слово «убегать»?

Вспоминаю я себя одиннадцатилетним пацаном. В то время в нашем провинциальном городке открылась секция по боксу. Приехал откуда-то тренер. Тогда говорили, что из Москвы, потому что Москва для нас, провинциалов, была запредельной мечтой. Но мы, пацаны, конечно, все загорелись желанием заняться боксом и пришли записываться. Тренер с каждым индивидуально беседовал, расспрашивал. Ну, естественно, фамилия, имя, отчество, имена родителей записывал. Особенно он расспрашивал, почему каждый из нас хочет боксом заниматься. Что у нас было, у десяти – одиннадцатилетних мальчишек? «Просто хочу быть сильным» и прочее. Он внимательно расспрашивал, есть ли у меня конфликты в школе, во дворе. Всё это он к себе в тетрадку записывал. А потом сказал:

– Через два дня приходите с родителями.

Через два дня все мы явились в спортзал с родителями, как он сказал. Он попросил нас всех выстроиться, а родители (там были скамеечки) сели. Тренер обратился к родителям, что так, мол, и так, ваши дети желают заниматься боксом.

– Бокс – это выступление на ринге, и вы можете себе представить, что здесь могут быть и разбитый нос, и рассечённые брови, и гематомы, и синяки под глазами. Как вы отнесётесь к тому, что ваш ребёнок придёт с перебитым носом? С синяками? От этого вашего решения зависит, будет ли ваш ребёнок заниматься в секции или нет. Вы подумайте пока, а я поговорю с детьми.