– Ну-ка!… После родниковой водички-то!… Глотните! – радостно говорил старичок, подавая туесок секретарю. Тот отпил немного, подал Ивану. Иван приложился и выпил чуть не все пиво. Оно было очень вкусное.

Потом сидели, ждали уху. Родионов смотрел задумчиво на огонь, молчал. Вспомнились ему далекие-далекие дни молодости: покос, Федя Байкалов, Марья… Уходит жизнь. Постоянно. Каждую минуту. Тогда он не понимал этого, а сейчас понимает. И трудно как-то понять, что она не совсем кончается, что тут же встают еще сотни новых жизней и начинается все сначала. Он так глубоко влез в эти мысли, что когда наклонился прикурить к костру и вдруг увидел Ивана, то вздрогнул. На мгновенье почудилось даже, что с ним рядом сидит Марья.

Дед помешивал в котелке таловой палочкой, приговаривал:

– Сича-ас дойдеть… глаза уже побелели. Эх, и ушица будет! Еще, что ль, туесок принести?

– Хочешь, Иван? – спросил Родионов.

– Нет.

– Я тоже.

– А вчера этта приехали тоже… смехота одна! – начал старик, но секретарь перебил его:

– Кто приезжал-то? Туристы?

– Ага. Две бабы с ними. Пьют тоже, как мужики. Танцы и тут открыли…

– Ну, а что ж… Отдыхают люди.

– Оно конечно. Я ничего. Мне только шибко бабы не глянутся – в штанах, гогочут, как кобылы… Ну, готова!

Хлебали уху прямо из котелка деревянными ложками. Иван никогда с таким удовольствием не ел.

«Надо Марию привезти сюда», – думал он.

Тихонько гудел, постреливал костер. С ласковым звуком – твить! – отскакивали в разные стороны красные угольки и умирали на земле. В лесочке громко вскрикнула какая-то ночная птица. Ей откликнулись с реки:

– Гыть-гыть-ыть-ыть!…

И звуки эти далеко прокатились по долине.

Дохлебали уху, закурили…

– Вынеси нам тулупишко, – попросил Родионов. – На сене ночуем.

– А пошто? А в избушке?

– Там клопов у тебя до черта. Что ты их не выведешь?… Где так знахарь, а тут…

– Верно, клопы имеются. Дамочки вчера визжали.

– Давай тулуп.

Легли на свежем сене в древнем сарайчике. Долго лежали молча. Спать не хотелось.

– Вспомнил, как дочь ваша поет, – сказал Иван. Ему хотелось поговорить о Марии.

– Поет, да, – согласился Родионов. И все.

– А чего вы о ней так говорите? Как-то нехорошо, – не отставал Иван.

Родионов долго лежал молча. Потом откинул тулуп, сел, с осторожностью закурил.

– Проморгал я свою дочь, Иван, – заговорил он негромко. – Когда надо было говорить ей умные слова, я думал, что она еще глупенькая, не поймет. А потом поздно было – другие стали говорить.

– Кто?

– Нашлись… А сейчас худо: чувствую себя при ней как дурак. Заметил небось, как разговариваю с ней – как плохой агитатор с капризной избирательницей. Находятся такие в выборы: охота поломаться перед кем-нибудь, вот она начинает перед агитатором. А тот, бедный, шпарит ей по инструкции… Аж пот прошибет. Так и я.

Иван жадно слушал.

– А что с ней такое произошло-то?

– Запуталась она, вот и все. Обозлилась.

– Что разошлась с мужьями – это, считается, запуталась?

– Не в мужьях дело, – неохотно возразил Родионов. – Хотя и это… не геройство. Сложно все, – Родионов не хотел говорить об этом.

Иван тоже сел и тоже закурил.

– Осторожней, – предупредил секретарь. – Сено как порох.

– Мгм, – Ивану еще хотелось поговорить о Марии, но он больше не решился расспрашивать. Он понимал, что отцу не очень легко говорить о таких делах. – Да, жизнь – штука сложная, – сказал он.

– Запуталась, а характер, как у лошади необъезженной, – прибавил Родионов. – Закусила удила и несет, – заплевал окурок, выбросил в дверь, лег. – Давай-ка спать, а то завтра вставать рано.

– Давайте.

Легли, затихли. Но не спал ни тот, ни другой – думали каждый о своем.

Мысль о Марии гвоздем засела в голове Ивана.

«Что значит – запуталась? – думал он. – Просто, наверно, не везло в жизни, и все. Бывает: не повезет – хоть ты что делай, хоть лоб расшиби».

…На следующий день к вечеру они были в Баклани.

Иван вымыл машину, загнал ее в гараж и пошел домой. В ограде стояла Пашкина полуторка – Пашка был тоже дома.

«С Пашкой поговорю», – решил Иван.

Пашка ужинал. Он был нарядный, веселый, как всегда. Точил лясы с Нюрой – учил ее писать письма мужу.

– Во-первых, никогда не пиши: «Милый Андрюшенька…».

– Почему это?

– Нельзя.

– Да почему?

– Вот он придет, скажет тебе почему. А-а, браток! Пойдем в клубишко сегодня?