Запах полуденной травы все еще мутил его голову. Куда деваться? Кому поплакаться? Нет, жаловаться – последнее дело. Жалобщиков она не выносит.

Как он не встал у нее на дороге, дал ей уйти? Невероятно. И почему не сумел втолковать, что уже поздно рубить их надвое, оставив после этого жить. Нет, не нашел волшебного слова. Его и не существует в природе.

Стемнело. До отбытия поезда, который его увезет в столицу из очередной репортерской ездки, осталось немногим более часа. Он оглядел свой недавний приют, утрамбовал вещички в сумку. Выйдя на улицу, он задумался: остановить ли ему машину? Глупо. Вокзал, в сущности, рядом. Можно проехать на автобусе эти полторы остановки, можно дойти до него пешком. Именно так он и поступит – то будет последняя прогулка перед прощанием с городом О.

Он завернул за угол здания и двинулся вдоль ближнего сквера. Пора уж расстаться мне с этим городом. Пора. Я устал от его перепадов. От этих домов с их темными тайнами. От сдавленных криков. От грозных пророчеств. От непреходящего чувства угрозы, которую я ощущаю рядом, которая все ближе и ближе. В эту минуту, в эту секунду спрессовывает воздух вокруг и – вот! – настигает меня и обрушивается, с размаху дробит мой бедный череп.

– Есть все-таки на свете счастливчики, – сказал Викентий Максимович

Мамин. – Ни тебе трещины, ни отека. Левей на полпальца, сильней на полвзмаха, и мы бы здесь с вами не рассуждали. То ли он сам заспешил, скиксовал, то ли Сукнов помешал приложиться. Все дополнительные вопросы Дмитрию Павловичу Осташкину. Он вам, как я понимаю, известен.

Мамин явился к нему в больницу. Сутулясь, сидел на табурете и даже не думал скрывать удивления, видя, что Женечка уцелел. Сосед по палате ушел покурить – либо попался тактичный малый, либо проявлял уважение к следователю из прокуратуры, прибывшему из Москвы в город О.

– Зато он мне прочистил мозги, – Женечка Греков усмехнулся. – Я вспомнил, где видел того господина. На фотографии у Камышиной.

Мамин сказал:

– Теперь познакомились. Весьма популярный документалист. Каршеев.

Давненько он не засвечивался. Похоже, готовится выйти из тени. Это – человек с перспективой.

Он вновь не утаил удивления.

– Привел меня бог опять в город О. Не думал, что ждет подобный дубль. Когда-то я был здесь по делу Монахова. Помните убитого барда?

И тоже работал вместе с Сукновым. Совсем был зеленый. Зато норовистый. Он из-за вас едва не спятил.

Женечка слушал его вполуха. В его развороченной голове толпились неуютные мысли, одна наскакивала на другую, словно отказываясь построиться.

“Полпальца левей, полвзмаха сильней. Если б Димон был малость удачливей, не заприметил людей Сукнова, не скиксовал, по словам важняка, я бы уже дописал свою жизнь. И что же я мог бы сказать в тот миг, прощаясь с нею и глядя вслед? Смотрится не так уж и худо.

Были веселые денечки, была работа, была фортуна и лучшая ночь двадцать первого века. Немало, если иметь в виду, что двадцать второго может не быть. Стоит еще слегка постараться – и не останется ничего – ни зверя, ни земли, ни волны, так, кажется, она говорила.

Нас с вами это тоже касается”.

Он снова услышал голос Мамина:

– Нет спора, это город со всячинкой. Это я понял в тот первый раз, когда приезжал сюда из-за Монахова. Я побывал в музыкальном клубе, им очень успешно руководил один обрусевший итальянец. Фамилия его была Конти. Репертуар вполне современный – в высшей степени тяжелый металл. Вечерний звон родимого племени.

Сам этот Конти был человечек гораздо выше среднего возраста и безусловный профессионал. Помню, спросил его, что он тут делает.

Ответил: хочу быть с молодыми. Адриатическая натура! Это желание год спустя исполнилось по полной программе. Нашли семь трупов. По дикой случайности седьмым оказался именно он. Мне написал обо всем Сукнов.

Да, городок своеобразный.

Женечка Греков улыбнулся.

– Мне Ростиславлев так и сказал: город здорового замеса.

Викентий Максимович оживился:

– Вот с кем работать – одно удовольствие. Я с него пылинки сдуваю.

Сижу перед ним, как студент на лекции.

– Могу представить, – откликнулся Греков.

Он сразу увидел перед собой свидетельствующего альбиноса, к тому же старающегося понравиться, обворожить московского гостя. Что же, и следователь – аудитория. Сколько, должно быть, было заверчено замысловатых словесных петель! И хлестких фраз, и роскошных цитат касательно державного духа. А исторических аналогий!.. “Тоска”, – подумал Женечка Греков.

– Он вам, конечно, растолковал, что беззаветность националистов – это последний шанс государства, которое явно агонизирует?

Мамин кивнул.