– Угу, – буркнул вендиец. – И все-таки он меня прикончил. – Раджай тяжело вздохнул и спросил зачем-то: – Он бог или демон?

Вопрос поверг Инанну в замешательство.

– Ну, не знаю… Мы с сестрой как-то не думали… Что тебе ответить? Анунна – верховный судья, старый друг нашей семьи. У брата были на него виды, но брат спит… Скоро Анунна вернется, может, ты лучше у него спросишь, кем он себя считает?

– Я хочу к своим, – капризно заявил Раджай.

– На землю? – Инанна сокрушенно покачала головой. – Да что ты, Раджай! Что там хорошего, в мире живых? Жестокость, подлость, лицемерие. Сильный обижает слабого, слабый норовит вонзить сильному нож в спину. Все без исключения грязны и порочны. А здесь – покой. Одиночество. Бездна времени, чтобы обдумать все свои поступки. Чтобы покаяться в грехах и заслужить лучшее перерождение.

Раджай потряс изуродованной головой, брызгая кровью на серебряную траву.

– Я не хочу на землю. Я хочу к своим богам.

С лица Инанны исчезла улыбка. Раджаю показалось, что богиня обиделась.

– Ах, ну, конечно. Опять предрассудки смертных. А ты уверен, что боги Вендии примут тебя лучше, чем мы? Мой тебе совет, Раджай: подумай хорошенько. Не многовато ли грехов ты совершил при жизни? Почитал ли богов, к которым теперь просишься? Часто ли молился? Не скупился ли на пожертвования церкви? Учти, божества твоего народа не столь снисходительны к грешникам, как мы с сестрой. За тебя хлопотал сам Анунна, а его просьба кое-что значит. Но только здесь. Там, – показала она на унылый серый горизонт, – спрос с тебя будет совсем другой.

– Я готов ответить за все, – упрямился покойник. – Отпусти меня, пожалуйста.

Инанна опять тяжко вздохнула и, окинув Раджая сочувственным взглядом, произнесла:

– Ну, как знаешь. – И добавила с грустной улыбкой: – Бедный Анунна. Не везет ему с искуплением.

Багровый туман затянул серебристую равнину, а когда он рассеялся, Раджай оказался на поле битвы. Горячий ветер уносил пыль за холмы. В полуденной жаре глохли стоны умирающих. Раджай обессилено опустился на землю.

Ординарец вел к командиру его коня. У кшатрия грудная клетка была разворочена ударом меча, а у коня отрубленная голова висела на полоске кожи и шейных сухожилиях. Моргая большими печальными глазами, животное сообщило хозяину:

– Эти когирцы – сущие демоны.

– Призраки во плоти, – поправил Раджай, вспомнив слова Анунны. И заметил сочувственно: – Вижу, вам тоже досталось.

– Полный разгром, ваша доблесть. Когда вы упали с коня, старик закричал своим воинам: «Пора, богатыри! Проснитесь и сражайтесь, иначе проснется Нергал!». Они схватились за мечи и уложили не меньше двухсот наших и тогда кшатрии, видя, что призраков не берет ни стрела, ни копье, ни сабля, разбежались кто куда. Я хотел добраться до старика, но, увы. – Он со вздохом прижал ладони к разрубленной груди и воскликнул удивленно: – О! Смотрите, ваша доблесть – заживает! И у вас.

Раджай поднял руку и нащупал края страшной раны на голове. И верно, заживает! Уже не шире кулака. Чудеса, да и только. «Не зря я просился к своим богам», – с ухмылкой подумал он.

– Не радуйся, хозяин, – уныло изрек конь, с которым не происходило никаких видимых метаморфоз. – На этом свете исцеление ран – дурной признак. Очень дурной.

– Почему? – хором спросили Раджай и ординарец.

– А как ты думаешь, – вымолвила полуотрубленная конская голова, – кому после смерти дается здоровое тело?

– Кому? – Раджай в тревоге и нетерпении смотрел на коня. – Ну, говори, не томи!

– Грешнику, вот кому. Дабы выстрадать искупление. Душевные муки, бесспорно, ужасны, но если их усугубляют телесные… Признаться, хозяин, я всегда мечтал поменяться с тобой местами, однако сейчас… Слава богам, что создали меня безропотной подневольной скотиной, – задумчиво добавил скакун. – За короткий лошадиный век и захочешь, не нагрешишь.

Из двенадцати воинов, которых Ну-Ги водил в бой, в деревню вернулся только один. Он едва сидел на коне, упираясь израненными руками в переднюю луку, но лицо его сияло торжеством. Рядом просыпались в седлах его невредимые товарищи, ошеломленно вертели головами, испуганно перекликались. Старец в лохмотьях сидел на травянистой обочине дороги и баюкал на коленях бронзовую цепь, забрызганную кровью и мозгом.

Сонная одурь спала и с Конана. Пока за холмами, обступавшими деревню, кипела схватка, он неподвижно сидел на коне с полуприкрытыми глазами; сознание было ясным, но тело ему не подчинялось. Кругом стоял богатырский храп, и Конан по мере своих способностей (о которых он доселе не подозревал) участвовал в этом диковинном хоре. С детским прискуливаньем храпел израненный Сонго, не отставала от него и нежная Юйсары. Только Тахем, некогда постигший азы волшебства и поднакопивший к старости кое-какую магическую силу, с огромным трудом перебарывал наваждение, но и он время от времени начинал дышать медленно и с присвистом.

Конан хлестнул коня плетью и выехал по дороге на деревенскую околицу. Окинул взглядом поле боя. Хмуро покачал головой и вернулся к своим людям.

– Колдун, – грозно обратился он к тощему старцу, – я не знаю, как с тобой быть. Благодарить или снести башку с плеч. Я тебя не просил о помощи. Что тебе надо от меня, зачем лезешь в мои дела?

– Благодарить? – Старик взглянул на него с притворным изумлением. – Кхи-кхи-хи… Неужели ты на это способен, киммериец?

«Безумец, – снова подумал Конан, рассматривая чудовищное существо, – Дряхлая полоумная мумия с того света. Видно, и впрямь близится закат хайборийской эры, если демоны загробного мира так нагло вмешиваются в людские судьбы». – Из-за тебя я потерял одиннадцать человек…