Нет ничего ужаснее безделья. Хм, часа три назад я тут заливал сам себе, что мне с самим собой не скучно.

Капитан Стромболи появился уже довольно поздно. В руках у него была небольшая коробочка и два конверта. Одно из писем было адресовано мне.

«Энрико! Я все время тебя обманывал. Остальное тебе расскажет дядя, я его об этом просил. Прощай. Когда-то командир второго батальона восьмого десантного полка Паоло Рольяно».

Почему-то мне не захотелось подержать в руках короля селенитов. Не сейчас. Позже.

После долгого молчания Стромболи сказал:

— За нами больше не наблюдают. Что ты с ним сделал?

Я покачал головой:

— Я обещал его не выдавать.

— Он мёртв.

— Я и ответил: я обещал его не выдавать. Как он это сделал?

— Из бластера.

— А что ты должен мне рассказать?

— Ты уже все знаешь. Мы верно догадались. Я получил свидетельские показания. А ты убил его наповал: напомнил боевому офицеру, что на свете существует честь.

— А себе? — уныло спросил я.

— Хм, ну если так… Тогда до отказа набиты честью святые пустынники, безгрешные просто потому, что никогда не встречали других людей. Они попадут в рай, ибо никому никогда не сделали ничего плохого. Только и хорошего тоже ничего не сделали.

— Да, я понял. Когда мы уезжаем?

— Сейчас. Иди откапывай камешки.

Домой мы вернулись поздно ночью. Селениты были положены в настоящий сейф. Слушать наши рассказы проф не стал, только скомандовал «Отбой по гарнизону», пообещав, что до утра не умрёт от любопытства.

Спал я до обеда. Когда выбрался из своей берлоги, первым, кого я увидел, был Виктор.

— Где ты был?

В этот момент к нам подошел проф.

— Э-э, — потянул я, — профессор, где я был? Проф удивленно поднял брови:

— Здесь.

— Здесь, — повторил я.

— Понятно, — озадаченно сказал Виктор.

— Позвони своим приятелям, пока они не решили, что тебя украли, и не составили спасательную команду, — предложил мне проф.

— Угу, — согласился я.

Ближе к вечеру я тихо сидел в кабинете, положив голову на сложенные на столе руки, и иногда дополнял рассказ капитана Стромболи. Объяснить, что же у меня с майором произошло, я толком так и не смог. Нет в этна-эсперанто слов для описания того, что происходит в Контакте.

Проф избавил меня от страданий, кивнув:

— Понятно.

Потом он закрыл жалюзи, выключил свет и вытряхнул на стол десять килограммов селенитов. Засверкали синие искры, голубые радуги заплясали на потолке. Что ж, пару минут на это можно полюбоваться. В коробочке лежал король селенитов. Стромболи покрутил его в руках:

— Я его ещё и недооценил, получится не меньше шестидесяти карат.

— Драгоценность короны, — заметил я печально, — синьор Мигель повесит его на шею своей невесте.

— Хорошо, что ты не ляпнул это при Мигеле.

— А что?

— Он не женится. Никогда.

— Раздолбай, — сказал капитан. Я только вздохнул.

— Не сиди такой депрессивный, — предложил мне проф, — сходи потренируйся и Виктора захвати.

Я поднял брови — проф никогда ничего не говорит просто так.

— Уже два дня не появляется.

Я кивнул и пошел наводить порядок. В комнату к Виктору я заявился, даже не постучавшись. Он валялся на диване и что-то читал.

— Читаешь? Как славные герои одним ударом меча срубают три головы какому-нибудь дракону и освобождают целые города?

— Ты чего? — неуверенно спросил Виктор.

— Переодевайся и пошли вниз.

— Не хочу! Я устал!

— Слизняк, — процедил я сквозь зубы, хватая его за ворот и вздергивая на ноги.

— Пусти!

— Ага, сейчас отпущу. А ты сразу сходи к профессору и пожалуйся, что я тебя отлупил. Он расколет тебя за одну секунду, но ничего тебе не скажет. Ни одного слова, никогда.

Виктор всхлипнул:

— Знаешь, как больно?

— Знаю. У нас на Этне говорят: перетерпишь, не девица.

Он опустил голову:

— Ладно.

— Жду тебя в зале через десять минут, — сказал я и ушёл.

Через два часа я довел себя до полного изнеможения, а его до слез.

— Так тебе и надо! — сурово прокомментировал я. — Синяков нет? — поинтересовался уже помягче.

— Нет, просто все болит.

— Ясно. Не пропускал бы, сегодня было бы легче. Иди полежи в горячей ванне, полезно в таких случаях, — посоветовал я.

После ужина у Виктора просто не было сил, чтобы ещё и играть в шахматы. Поэтому мы с профом остались вдвоём. Я тоже был не слишком хорош.