– О, - Хеймитч оживляется и подходит ближе. – Они пытаются сказать тебе, что ты – следующая. Твои фотографии тоже пришлют кому-нибудь в конверте. Хотя, кому? Никого из нас не будет в живых, когда здесь появится Пит Мелларк.

Эффи делает глубокий вдох и захлопывает пыльную книгу, взятую неизвестно где. Взгляд ее полон укора, но Хеймитч не обращает никакого внимания. Может, потому что он говорит истинную правду. Может, потому что он привык к подобным взглядам Эффи за долгие годы общения с ней. Может, у него есть другая причина не реагировать.

На его лице Китнисс рассматривает тонкую паутину морщин, и понимает, что его трещины пусть и спрятаны чуть глубже, но имеют такую же разрушительную силу. Она не будет гадать над тем, когда появилась первая трещина, и не будет думать о том, когда появится последняя. Она знает, что это случится скоро, очень скоро, и надеется оказаться как можно дальше от него в тот момент, когда его жизнь окончательно превратится в ад.

Их жизни давным-давно превратились в ад.

…

Эффи надувает губы, кривится, наклоняется к картине еще ближе, едва не утыкаясь в нее носом, щурится, будто близорука, и отходит чуть дальше, не прекращая рассматривать то, что изображено на холсте. На Китнисс она сперва не обращает внимания, но, когда замечает, почти сразу берет за руку и подводит к картине – одной из множества других картин, которые привезла из Дистрикта-12 едва ли не ценой собственной жизни.

Воспоминание об этом всегда задевает Хеймитча за живое. Он помнит, что это было поспешное бегство, и не может не укорять свою напарницу за то, что взяла с собой картины и косметику, совершенно забыв о действительно полезных вещах. Быть может, он и привык к ее укоряющим взглядам, но к подобной опасной легкомысленности он никогда не сможет привыкнуть.

Как и к трещинам на ее нарисованном лице.

– Это были очень хорошие краски, - жалуется Эффи, указывая на картину. – Я покупала ему лучшие краски, самые дорогие. И они все, - обводит рукой всю комнату, заставленную картинами, - растрескались. Они не должны были этого делать, не должны были!

Не только Китнисс везде видит трещины.

…

У Джоанны на фотографиях слишком белое лицо. Струйка крови из уголка губ кажется черной. У Джоанны открыты глаза. Рука с длинными пальцами пытается сжимать что-то, чего уже нет. Топор – последнее из того, что создал Бити. Первое из того, что Бити создал специально для Джоанны.

– Ей отрубили голову ее же топором, - доверительно сообщает Плутарх, когда Капитолий выходит на связь с Дистриктом-4. Связь совсем плохая, по маленькому экрану то и дело пробегают помехи, изображение кривится и трескается. Наверное, повреждены какие-то провода. Наверное, повреждены не просто так.

– Ты знаешь, кто это сделал, - бросает резко Койн, и смотрит с экрана на спокойную, замершую Китнисс. – Ты знаешь, что только ты сможешь его остановить.

Когда связь прерывается, Китнисс смеется. Громко, запрокидывая голову, и пальцы ее намертво сжимают подлокотники кресла. Хеймитч дает ей выпить из высокого бокала, Эффи нервно стучит каблуком, но не возражает. Эффи теперь старается молчать, и большую часть времени проводит в той части дома, из которой сделала импровизированную картинную галерею. Бродит среди картин человека, который затопил Панем кровью новой революции, который издевается над ними всеми с помощью фотографий их мертвых друзей.

Китнисс морщится, но пьет алкоголь. Спиртное попадает на губы, трещинки начинают саднить, но в голове впервые за долгое время наступает долгожданное молчание. Вакуум. Тишина. Потрескавшаяся, но почти что мертвая, без лишних помех на линиях связи.

– Они хотят, чтобы ты вернулась, - говорит Хеймитч медленно, и качает головой.

– Нет, - Китнисс мотает из стороны в сторону головой. – Они знают, что он придет за мной. Им лучше, чтобы я была подальше от них. От Капитолия.

– Ошибаешься, девочка, - подает голос Эффи. – Они хотят, чтобы ты вернулась и начала сражаться с ним. А ты вместо этого сидишь здесь, в ловушке, и ждешь, когда тебя настигнет один из твоих кошмаров.

Впервые за долгое время она говорит так долго. А потом, ничего не добавив, не дождавшись ни возражений, ни согласия со сказанным, резко поднимается с места, и выходит из комнаты. Даже в стуке ее каблуков Китнисс чувствует не злость, а отчаяние.

Вечером она наблюдает за тем, как мнется перед закрытой дверью в картинную галерею Хеймитч. Долго не может постучать. Поднимает руку, затем опускает. Медлит. Прислушается, но из комнаты не доносится ни звука. Затем просто поворачивает дверную ручку и заходит.

И закрывает за собой потрескавшуюся от времени дверь.

Китнисс рассматривает из соседней комнаты стену, покрытую переплетением трещин, и уходит в свою комнату. Ложится на кровать, поверх одеяла, и всматривается в пустоту. У нее не осталось больше слез. У нее не осталось больше сил. Она не может спать. Не может дышать. Но она засыпает, и даже во сне продолжает вдыхать отравленный древней пылью воздух.

Ей снится, что кожа на ее руках вся покрылась трещинами.

Но утром ничего не меняется.