– И кто же – ты? – спрашивает, помедлив.

Это промедление стоит ей жизни. Но Пит не сразу убивает ее. С недавних пор ему нравятся законченные картины; когда Джоанна пытается рукой остановить кровь, хлынувшую из продольной раны на животе, он легко подбирает выроненный ею топор. Он смотрит ей в глаза. Яд постепенно растворяется в зрачке, яд сменяется болью, боль заставляет ее молить о пощаде. Земля под ней вся пропитана теплой кровью, Пит прикасается подушечкой пальцев к уголку губ, вытирает пот на ее висках.

Шепотом, низко наклоняясь к ее уху, он доверяет ей свою большую тайну. Тайну, которая давным-давно перестала быть таковою. Он перебирает слипшиеся волосы, и радуется тому, что волосы успели отрасти, и целует ту, что так и не стала его подругой, в губы, а затем встает и замахивается топором.

Ему приходится сделать несколько шагов назад, чтобы охватить получившуюся картину целиком. Увиденное ему не нравится, но он признает картину законченной.

На этой картине никогда не появятся трещины.

…

Он вовсе не сходит с ума.

Когда-то давно, до голодных игр, он наблюдал за Китнисс Эвердин издалека. Ловил каждое ее движение, каждое ее слово (а ведь была она неразговорчивой), и медленно умирал под хрупкой оболочкой из кожи, мышц и кровеносных сосудов. Его мир был весь покрыт трещинами, и что-то темное, что-то пугающее, то и дело вспыхивало на задворках его сознания, но трещин было недостаточно много, и он продолжал оставаться самим собой.

Капитолий заставил его оболочку треснуть.

Это было даже не преступлением. Это было перерождением – самым прекрасным из того, что с Питом могло произойти. Трещин стало слишком много, швы лопнули, и он стал самим собой – тем, кем был с самого начала. Конечно, все, не подозревающие о его темной мрачной начинке, теперь называют его переродком. Но они не могут понять – их самих покрывают многочисленные трещины, и нужно постараться, чтобы освободить их от всего, что сковывает их движения.

У Пита есть на это время.

…

Он затапливает земли Панема кровью. Он методично вскрывает шрамы на коже тех, кого встречает. Он и прежде умел говорить, но никогда он не говорил настолько убедительно.

Тех, у кого под кожей обнаруживается новая кожа, он вытаскивает из-под обломков самих себя. И они следуют за ним, как дети, которым выпал шанс быть рожденными заново.

Тех, кто пуст, он молча разрушает. В этом теперь его предназначение – то, что мертво, должно быть предано земле.

…

Иногда ему и его многочисленным сторонникам удается перехватить сообщения из Капитолия, который мечется и стонет, и воет, как животное, попавшее в капкан. Он узнает, что Китнисс Эвердин живет в Дистрикте-4.

Ему не нужен никакой Капитолий, чтобы понять: она ждет его.

…

В своей прошлой жизни он изучил все трещины на ее лице.

Но он знает, что там, внутри нее, тоже ничего нет. Или это что-то тоже все потрескалось, потому что изначально было хрупким, не способным выдерживать ни давления, ни переизбытка чувств.

Он представляет, как они встретятся.

Он представляет, как из их трещин сложится узор – лучший из тех, что может сложиться из трещин двух людей. Он не жалеет о том, что больше не возьмется за кисть. Он жалеет о том, что их печальная история закончится печально.

…

В Дистрикте-4 сперва он находит Эффи Бряк.

Лицо у нее белое, кожа скрывается под слоем косметики, и Питу внезапно становится смешно. Косметика не может спрятать трещин.

Эффи сжимает и разжимает кулаки. И вовсе не выглядит испуганной. Не пытается бежать, а только всматривается в лицо стоящего напротив нее человека, будто ищет что-то, чего не может найти.

– Я сохранила твои картины.

У нее, как и прежде, неприятный, режущий слух голос. Она расправляет поникшие плечи и степенным шагом идет по коридору. Она показывает ему его же картины, и от нелепости происходящего Пит может только покачать головой.

Глупая кукла.

Кукла, у которой трещин больше, чем мозгов.

Она не пытается уклониться. Ее ищущий взгляд тускнеет, она опускает тонкие руки, и ждет удара покорно, со смирением, как овца, приведенная вожаком на заклание. Умирает она беззвучно, но кровь ее отчего-то забрызгивает все стены, попадая каким-то чудом на потолок. Бездумные глаза ее так и остаются открытыми, и кукольное лицо ее приобретает зловещее свечение.

Хеймитч стреляет в спину, как трус, но промахивается. Руки его дрожат, а взгляд мечется, безрезультатно пытаясь охватить всю картину целиком, но возвращаясь к распростертому на полу телу Эффи Бряк.