Лена сидела на кухне, вжавшись в угол и обхватив обеими руками высокую кружку. От моего появления вздрогнула и уставилась на меня испуганными глазами.

– Тебе лучше уйти, сейчас ты лишняя. Я позвоню, и ты мне все расскажешь. В подробностях и лицах, - внимательно посмотрел на нее, Лене ничего не оставалось, как просто кивнуть, поставить кружку на стол и уйти в коридор.
– Она сегодня под моим присмотром, - девушка вдруг обернулась и подозрительно уставилась на меня. Я понял, о чем она подумала. И это совершенно неожиданно привело меня в бешенство.
– Ты лучше думай! И не равняй всех по своим меркам! Свободна!

Продолжила смотреть на меня с вызовом. И пусть я вижу в ее глазах страх, но и решимость стоять до конца не даст ей оставить подругу со мной просто так. Сжал кулаки, досчитал до пяти. Немного успокоился. Подошел почти вплотную, нависая над девушкой.

– Она слишком важна для меня чтобы я мог воспользоваться ситуацией.

Несколько секунд внимательно вглядывается в мои глаза, наверное, что-то там видит важное для себя, кивает, обувается, накидывает куртку и уходит, больше не сказав мне ни слова.

Сел рядом с Марой, держа в руках чашку горячего чая с малиной и медом. Бледное осунувшееся лицо, потухший взгляд, опущенные уголки губ, синяки под совершенно сухими глазами. Зеленые глаза потеряли свою природную яркость и блеск, став слегка желтоватыми, как начавшая желтеть листва, тусклыми, больными и усталыми. И пустыми, как у куклы. Сердце больно сжалось в груди. Накатило желание порвать на ленточки того ублюдка, кто заставил страдать мою мелочь. Сунул в руки кружку. Дело за малым - заставить выпить и уложить спать.

– Пей, малышка. Тебе станет легче, - сам придерживаю кружку около ее губ. Если надо будет, заставлю. Хотя мне бы этого не хотелось.

Покорно, как марионетка, выпила чай, откинулась на подушку.

Йодная сеточка, компресс из ваты и марли, эластичный бинт, и ее отрешенный равнодушный взгляд куда то сквозь меня.

Через десять минут моя мелочь уже спала или просто отключилась, не знаю. Вслушался в тихое размеренное дыхание. Поправил одеяло, накрыв ее до самого подбородка, убрал прядь волос от лица.

Устроился в кресле, прислушиваюсь к тихому дыханию. Но усталость последних дней взяла надо мной верх, и я медленно погружаюсь в дрему. Не знаю, сколько времени прошло, но я проснулся как от толчка. Спросонья не сразу смог понять, где нахожусь. А потом заметил пустую кровать и подорвался с места. Не понял? Куда делась?

Марина

Я, наконец то, вынырнула из того тумана беспамятства, в котором плавала как в киселе. Минутное осознание реальности и узнавание собственной комнаты и кровати, понимание, что все произошедшее не сон, и обрывочные, пятнами, воспоминания о вечере заканчиваются моментом удара головой об асфальт. Когда это произошло? Вчера, секунду или вечность назад? Как я оказалась дома? Не знаю, не помню. Все также сложно сделать вдох, слабость во всем теле и тупое равнодушие к жизни. Мне пришлось сосредоточиться и напрячься, чтобы принять сидячее положение в кровати. В комнате темно, лишь свет от уличного фонаря на соседнем доме расчерчивает комнату неясными полосами. Интуитивное понимание, что в комнате я не одна - на грани слышимости чье-то тихое дыхание из кресла и никаких эмоций по этому поводу. Искрой мелькнуло воспоминание, больше похожее на бредовый эпизод из сна: склонившееся надо мной обеспокоенное лицо Гре. Теплые руки, обжигающие струи воды, и голос, от которого стало больно дышать...

Сижу на подоконнике около чуть приоткрытого окна, прижав колени к груди, испытывая какое-то извращенное удовольствие от вакуумной тишины кухни. Она не давила - ласкала своей пустотой, стало чуть легче сделать вдох, как будто уже не гранитный булыжник лежит на груди, а всего лишь мелкое крошево, что при каждом судорожном вдохе со скрипом перекатывается на грудной клетке. Не задумываясь, стала делать глубокие размеренные вдохи, пытаясь вдохнуть хоть что-то в ту черную дыру, что у меня сейчас внутри, под ребром слева закололо, голова ожидаемо закружилась, в глазах потемнело, и я почти провалилась в благословенный обморок, что даст мне передышку не чувствовать. Не успела - оказалась подхвачена за плечо. Серега, тут, надо же.

– Маришка, ты как?

Ласковая вариация моего имени, сказанная не тем человеком, не тем голосом, не с той интонацией. Именно Он меня так иногда называл, с неповторимой манерой слегка растягивая "и", и чуть шипя "ш"... боль накатила колючей волной, сминая мое неестественное спокойствие и грозя прорвать заслонку от слез. Сглотнула, все еще пытаясь удержать непрошенные капли, часто заморгала. Отвернулась к окну, вывернув из хватки плечо, почти вплотную прижалась к холодному стеклу, распластавшись на нем лицом и грудью.

– Подстынешь.

А мне все равно, молчу, не в силах вымолвить ни слова. Губы будто срослись, слиплись друг с другом, а голос пропал, но есть хоть какое то подобие невозмутимости и контроля над собой. Моя лелеемая гордость и самоуважение испарились, исчезли, ушли за ненадобностью. Все потому, что рядом со мной лежит мой телефон с открытой историей сообщений с Вадимом. Я как то не предполагала, что у нас было такое количество эсемесок. Их невероятно много, я читаю каждое по несколько раз, спотыкаясь на каждом слове, на каждой букве, и у меня вдруг закрадывается сомнение в том, что я вообще умею читать.