Они говорили перебивая друг друга.

– Аверченко, тренажер отменяется?
– спросила их подошедшая сестра.

– Нет! Сань, ты через часок давай в беседку, там над прудом.

– Да, товарищ старш... Тот улыбнулся:

– Капитан я теперь, Сань.

– О, поздравляю!

– Все, я тебя через час жду!

И было много разговоров через час. А Аверу Плешков сделал царский подарок - Петька прислал фотки народного гуляния: на одной, удачно пойманная в кадр, смеясь, кружилась Алька.

– Значит, решено, еду в отпуск с тобой, а потом уже к матери, - сказал Авер, жадно вглядываясь в лицо подсолнушка.
– Как думаешь, не испугается она моего уродства?

Ха, - засмеялся Плешков, - Вы Альку не знаете, это ж пацан в юбке, у неё же шрамов на коленках полно, а еще где-то на попе, не, не, - заторопился он, - не подумайте чего, просто, она классе в третьем повисла на заборе, и задницу ей зашивали, это все в поселке знают.

У Цветиков все шло своим чередом, съездили в отпуск к деду в Чаховку, дед таскал их по всей многочисленной родне, хвалился своими внуками и правнуком, а родни было... Брянские родственники знались друг с другом, как выразился Сережка, до седьмого колена.

Если они шли по улице, непременно кто-то останавливался и спрашивал: "Чаго ж вы к нам не прийдите?"

Многочисленные застолья быстро утомили, и ребята взмолились:

– Дед, может, ты с Мишуком будешь в гости ходить, а мы хотя бы на великах проедемся, посмотрим твою Брянщину?

Уезжали далеко, особенно полюбился маршрут вдоль реки Судости, вода в которой была прозрачной. Оставляли велики у небольшого мостика и долго любовались на неспешно текущую воду, разглядывая речных обитателей. Проезжали большие поля с табаком-дедовой радостью, дух захватывало от открывающихся просторов, но Урал был роднее. . Несколько дней были в городе у дядюшки, и приехав назад в Чаховку, с изумлением узнали, что явился их батька - кто-то из родни сообщил, что его дети и внук приехали. - Да, Сережка, нам с тобой предстоит испытание на выдержку.

Дед, первым зашедший в хату, только и сказал: - Здорово, Мишка!
– а ребята с любопытством разглядывали, можно сказать, незнакомого мужика. Если Алька кой чего помнила, то Серега совсем не знал его.

– Здравствуй, отец!
– как-то хором выдали они, а папашка передернулся:

– Здравствуйте, дети мои, рад вас видеть!

Повисло неловкое молчание, папаня оглянулся на деда:

– Бать!

– Не, Мишка. Я сказав тебе усе. Ня буду с тобой говОрить!

Дед пошел до соседа, Алька, пожалев явно растерявшегося мужика, сказала: -Может, Вы поесть хотите?

Он опять передернулся:

– Почему вы меня папой не называете?

– Ну, папа, это что-то близкое, когда рядом, по голове гладит, на руках носит, на коленки разбитые дует, по заднице шлепает, наконец, - выдал Серега, - а, Вы, простите, как-то в этом участия не принимали.

– Так, а ты что, дочь, скажешь?

Алька пожала плечами:

– Мало что можно добавить, да и я, как бы, в Ваших глазах явно в категорию гулящих подхожу...

– Таак, разговора явно не получится!
– папашка выскочил за дверь.

Ребята помрачнели.

– Принесло его... Серый, тебе теперь алиментов не видать, точно, но не волнуйся, доучим тебя, осталось какие-то два года. У меня зарплата побольше стала, да и твоя повышенная стипешка. Мамка рублей двадцать осилит, ни фига, хуже было!!

– Аль, вот письма писать одно, а увидеть в живую и ничего, абсолютно ничего не почувствовать... деда и дядь Ваню когда первый раз увидел, такая волна тепла накатила, радовался как Минька, а тут глухо.

В окно было видно, как отец, размахивая руками, что-то говорит деду, а тот обходит его, явно не желая слушать.

– Вот гад, доведет деда, придется ему таблетки пить!

Алька выскочила во двор:

– ...только ты виноват! Разбаловал их!
– услышала она папашкины слова, и взыграла в ней Цветковская кровь и упрямство:

– Вы не помните, сколько деду лет? Не знаете, что ему противопоказаны волнения? Дед, иди в хату. А мы без тебя пообщаемся!

Отойдя на приличное расстояние от дома, Алька спросила:

– Что конкретно Вам от нас надо?

Тот растерялся:

– Ну вы же мои дети, хотел вот посмотреть, какие вы выросли.

– А раньше не возникало такого желания?

– Я вас не бросал, я с вашей матерью жить не мог. Если бы я тогда не уехал, меня бы посадили.

– Пожизненно?

– Что? Нет, не важно на сколько, но посадили бы, за запрещенную в то время баптистскую веру. Я когда уезжал, у меня сердце было чернее сапога.

– Сейчас побелело?

– Что ты понимаешь?
– взорвался папашка.
– Я что, вам не помогал, у меня все корешки переводов сохранились.

– Вот даже как? А слабо корешки за конец шестидесятых поднять и посмотреть сумму алиментов? Помнится, если приходил перевод больше, чем на десять рублей, у нас праздник был, иногда. А то, что Сережка зимой, на Урале, заметьте, в школу в кедах бегом бегал?