— Ты чего, Грут? — с напускным подозрением спросил енот и ещё сильнее натянул на себя одеяло. — Давай уже спать, а то времени до подъёма осталось не так много!..

— Я есть Грут! — твёрдо произнесло дерево, в упор глядя на него. Ракета даже сквозь сумрак смог разглядеть его засверкавший взгляд.

— Ты серьёзно? Думаешь, я замёрз? — слабо усмехнулся. — Да ни черта! Нет-нет, ты ничем помочь не сможешь. Возвращайся к себе, дубина… — Грут не сдвинулся с места и лишь слегка зашуршал ветками. Через пару секунд Ракета ощутил, как его, вместе с одеялом, подняли упругие лианы и понесли куда-то к Груту. Енот старался высвободиться и что-то говорил, вероятно, лживое, стараясь уверить дерево в том, что ему не холодно. Но Грут был непреклонен и уж если считал, что его помощь требуется, значит, предоставлял эту помощь несмотря ни на что. Ракета мягко приземлился на сложенные вместе, почему-то тёплые ветки-руки Грута и ощутил на себе отправившееся вслед за ним одеяло; через несколько секунд на него опустилось толстая, плотная, неимоверно согревающая ткань. Тут енот с радостью распознал на себе своё утерянное одеяло. И как только Грут его нашёл?

— Эй, послушай, спасибо тебе конечно, но не кажется ли тебе это странным? Что я сплю на твоих руках? — Ракета хотел и мог спросить жёстче и даже тут же вскочить и уйти, но отчего-то не сделал этого. Странное влияние кристаллов?

— Я есть Грут, — что значило «Нет, не кажется».

— Ну, у меня же теперь есть тёплое одеяло. Зачем я буду беспокоить тебя? — Ракета приподнялся на локте и заглянул в лицо Груту. Тот произнёс свою традиционную фразу, которая значила то, что это его вовсе не обеспокоит и даже будет в радость. Ещё прибавил, что вот так, на его ветвях, будет теплее, а почему, так и не пояснил.

— О, Грут! — жалостливо воскликнул енот, откинувшись назад и прикрыв лапами морду. — Ты какой-то слишком хороший друг!.. — потом повернулся на бок, в сторону панели управления, и с изумлением заметил: — Зато с тебя такой вид открывается… Мне с кровати было не видно.

И действительно, Грут был высок, так что с него открывалась божественная панорама на эту до умопомрачения красивую, но такую, мать её, опасную планету: все эти кристаллы россыпью лежали прямо, казалось, на ладони. Ракета пристроился поудобнее и понял, что на тёплых ветках, сплетённых вместе, было даже мягче спать, чем на матрасе. Хотя могло показаться наоборот. Его самого ещё дико конфузило собственное положение — такое, казалось ему, было недопустимо, но всё же понемногу енот привыкал к нему и находил в нём свои плюсы. А их было много…

Уют и тепло — казалось, что ещё нужно для сна? А вот Ракете отчего-то спать не хотелось — было такое чувство, что что-то для сегодняшнего дня (или даже для вчерашнего) он не договорил. Не сказал нечто важное… правда, для кого?..

Грут лишь изредка хрустел ветками, но более от него шуму не было; он молчал, склонив голову, и покорно держал своего замёрзшего товарища. Тот уже давно отогрелся и мысленно благодарил Грута. А потом вспомнил: может, не надо мысленно?

— Грут, ты же не спишь? — едва отрывая свой взгляд от синеватых полей, спросил Ракета, разворачиваясь на спину. Сверху на него смотрели два блестящих чёрных глаза — можно было догадаться, что Грут не спал и, вероятно, не собирался.

— Знаешь, Грут, спасибо тебе, что так заботишься обо мне…

— Я есть Грут… — «И тебе также спасибо за заботу: я помню вытащенные тобою пули» — так это расценил Ракета и был тронут этими словами.

— Ну-ну, это пустяки! А вот то, что делаешь ты, поистине важно, — дерево покачало головой и улыбнулось; «Ты ошибаешься», — хотело сказать оно.

— Ты себя просто не оцениваешь по достоинству, Грут… Знаешь, — вдруг живо начал Ракета, закинув руки за голову, — я понял кое-что… — он не смог оставаться в прежнем положении, поэтому сел, оказываясь ближе к лицу Грута. — Я понял, что, если ты когда-нибудь развалишься, я всё-таки, твою мать, расплачусь! Вот правда! Ибо лучше друга, чем ты, у меня не было и никогда не будет. — Енот провёл лапкой по его лицу и тут же отдёрнул, будто обжёгшись о какую-то мысль. — Впрочем, эти кристаллы как-то странно на меня влияют, Грут. Смотри, чтобы я здесь тебе в любви не начал признаваться — сразу дай пару пощёчин, должно пройти… — Ракета сконфуженно прилёг и отвернулся от лица Грута. Ему было немного стыдно.

— Я есть Грут.

— Чего? А, эти слова! Ну, можешь считать, что правда… — буркнул енот и подложил лапки под голову. — Да, правда… — шёпотом произнёс Ракета ещё раз и хмыкнул. Пару минут продолжалось тугое молчание, изредка нарушаемое треском веток, а потом енот всё-таки не вытерпел и вдруг сказал, заставив уже прикрывшего глаза Грута вздрогнуть:

— Я вспомнил, что ещё хотел сказать! — его радости не было предела — Грут даже стал раздумывать, не самое ли время сейчас дать ему пощёчину. Но неподдельный восторг Ракеты от чего-то заворожил его, поэтому он молча понаблюдал за тем, как енот развернулся к нему.

— Да-да, я вспомнил, Грут! — усмехаясь, говорил Ракета, привставая на локте и вновь глядя на него. — Вспомнил, какой по счёту этот побег!

Дерево вопросительно на него посмотрело. Енот усмехнулся вновь и с видом превосходства откинулся на импровизированную кровать.

— А ты будто и не помнишь, Грут… Наш побег восемнадцатый по счёту. Ты прикинь? — Дерево издало странный звук; Ракета не обратил внимания, полностью предаваясь своим мыслям — его поражало не то чтобы количество побегов вообще, а именно сегодняшняя цифра — что-то в ней было. Что-то странное и замысловатое…

— А наш побег уже совершеннолетний. Как быстро летит время, да, Грут? — с долей мечтательности в голосе проговорил он, повернув голову вбок и посматривая на звёзды и кристаллы.

— Я есть Грут…

— Что? Мы должны отпустить его во взрослую жизнь? Возможно… — серьёзно ответил Ракета, а потом закатился смехом. — Ха-ха, Грут, мы, кажется, с тобой бредим и бредим конкретно!

Грут тоже тихо и временами усмехался, глядя на его заливистый смех. А Ракета наконец ощутил свободу на душе — так бывает, когда говоришь всё, что так долго томилось на сердце. И, казалось ему, что он мог сказать и больше и красноречивее, но даже от этих своих простых, в чём-то банальных слов ему стало легче. А особенно от слов, адресованных Груту… Ему казалось, что впереди у них много приключений, и, как знать, может, с одним из них что-то и случится — надо ведь быть готовым ко всему — поэтому, как думалось Ракете, нужно говорить заранее друг другу всё, что чувствуешь. Иначе потом может быть просто поздно, и… финал, пропитанный горечью несказанного, будет слишком ожидаем. И он хотел, чтобы Грут знал. А сам он уж давно понял всё — с Грутом это было несложно.