Отвернувшись от надоевших кристаллов и слишком яркого неба, Ракета увидал впереди себя древесину и полный сумрак — так было лучше. У Грута «на руках» было очень хорошо и уютно, поэтому на уставший рассудок заснуть было делом не трудным. И, уже засыпая под воспоминания прошедшего дня, Ракета бессвязно шептал, прижав к себе ветку:

— Помни про совершеннолетие нашего побега… и всё, что я тебе тогда сказал… отпускаем его… во взрослую жизнь. И сами… туда же… Грут… единственный друг, — Грут вздрогнул, улыбнулся и нежно огладил веткой Ракету по голове, а ту, что он зажал в своих лапах, решил так и оставить — когда этот енот засыпал, он становился чуть ласковее обычного. И это ему определённо нравилось.

Увы, он не мог сказать многого того, что было в его голове, зато мог доказать это на своих поступках; но Грут был стопроцентно уверен в том, что смог доказать без лишних телодвижений Ракете следующее: сегодняшний миг он запомнит уж точно надолго, сохранив его под толщей коры, там, где, по мнению многих, отсутствовала душа. Но как бы не так… И Ракета знал это, убедился в этом ещё давно, а теперь, с каждым разом, лишь подкреплял и так устойчивые убеждения о Груте такими вот моментами.

Хотелось крикнуть «С совершеннолетием, наш побег!», но Ракета, отключаясь, как-то передумал насчёт этого, боясь потом насмешек Грута. Но их ожидать не стоит — потому что Грут более чем понял состояние енота. И это лёгкое безумие он не мог не разделять.