— Да… — начал немного отдохнувший Чес после длительного молчания, в которое Джону показалось, что тот заснул, — Дело действительно дрянь, Джон, если ты ещё не заметил…

— Ну-ну, пошёл разглагольствовать! — недовольно перебил Константин, всё это время державший его на руках. — Просто жди, молчи и не трать свои силы, придурок.

— Не волнуйся, — неожиданно сказал он и, морщась, будто от боли, протянул свою руку к его лицу. Едва дотронулся пальцами до щеки, усмехнулся (о, сколько сил!) и уронил руку назад.

— Я ни во что хорошее не верю, Джон. Но ради тебя я, пожалуй, и выживу. Ещё ничего неизвестно…

— Если я останусь калекой, — говорил он, когда его складывали на каталку, — то незамедлительно убей меня. Я тебе такой не нужен…

— Дурень! Я готов убить тебя просто так, за твои глупые слова, — рычал он; между тем целая группа врачей крутилась около, некоторые удивлённо смотрели на него, но для него не существовало более никого на свете, кроме них двоих — остальные казались только декорацией, в общем важной; между тем пострадавший был аккуратно сгружен на каталку.

— Впрочем, я брежу, Джон… — усмехнулся он, поднимая свой тусклый взор на Константина. Врачи осторожно толкнули каталку вперёд, предусмотрительно освободив место для «единственного провожающего»; тот бежал рядом, слыша как сквозь пелену громкие распоряжения врачей и совсем не видя, что происходило рядом: мелькали кабинеты, испуганные лица, коридоры и стеклянные двери. Он распознавал в этом маскараде только бледное усталое лицо Креймера.

— Только, Джон, исполни просьбу… уже другую, — вновь усмехнулся. — О том, что я жив, знаешь только ты. Пожалуйста. Только ты… Джон, спасибо… я выживу, но только ты… — бессвязно шептал он, уже как в бреду ворочая головой в разные стороны. Впрочем, Константин всё понял и, нагнувшись к нему ближе (и проигнорировав гневный взгляд какой-то докторихи), негромко сказал:

— Хорошо, Чес. Только я буду знать, только я… — последнее, что запомнил Константин, это безумная улыбка и совсем ничего не понимающий взгляд Креймера; далее кто-то остановил его за плечи, сказав, что дальше идёт операционная и ему туда нельзя; каталка звонко и быстро уехала вперёд, вскоре скрывшись за дверьми. Джон смутно оглядел остановившего его — это был мужчина лет пятидесяти с довольно добрым лицом и спокойными глазами. «Наверное, главный хирург», — тут же догадался он и, схватив его за плечи, стал тараторить:

— Это же вы, вы будете оперировать его? Пожалуйста, сделайте всё возможное! Если с позвоночником что-то серьёзное, я готов заплатить, сколько угодно заплатить! Вот моя карточка! — он уже не понимал себя, пребывая в каком-то безумстве, и вытащил свою кредитную карту. — Забирайте и снимайте сколько хотите! Только, пожалуйста, сделайте так, чтоб этот гадёныш выжил!.. — Джон согнулся в три погибели, обхватив голову руками и совсем ничего не понимая, и повалился на колени. — Мне он нужен живым, понимаете, живым, мать его!

Константин чувствовал, что орал так громко, что слышали все этажи. Но ему хотелось, хотелось выплеснуть это. Дать понять этому флегматичному человеку, что ту жизнь, которую он спасает, дорога ему больше своей. Большая и тёплая ладонь осторожно похлопала его по плечу, разом выведя из странного состояния.

— Мужчина, успокойтесь, пожалуйста! Ещё ничего неизвестно, так что не за чем так бурно реагировать. К тому же, — серьёзнее начал он, пока Джон вставал, — если парень был в сознании, значит, спинной мозг не повреждён, ибо боль в том случае такая!.. Не беспокойтесь, я, как всегда, сделаю всё возможное. А денег мне ваших не нужно, если не потребуется более сложная операция. Но тут уж надо, чтобы позвоночник повредился конкретно. Можете спокойно идти домой, но… — добавил он с улыбкой, — но я знаю, что вы никуда не пойдёте. Не думаю, что операция займёт более двух часов…

— Я останусь, конечно останусь! — тут же заявил Константин, сверкнув глазами в его сторону. Хирург беспокойно глянул на его взбудораженное, красное лицо и сказал:

— Вам бы водички выпить и успокоительного… Сядьте. Можете подождать здесь. Эй, Джеки, принеси мужчине воды и валерьянки. Всё будет хорошо… — чуть тише добавил он ему, вновь похлопав по плечу, и пошёл в тот коридор, куда запретили Джону, и в конце которого, вероятно, находилась операционная. Джеки, тот самый дежурный врач, принёс ему стакан воды и небольшую белую таблетку; Константин, не обращая внимания, быстро проглотил всё это и уставился невидящим взглядом впереди себя; молодой врач удивлённо посмотрел на него и решил оставить одного. Джон же точно не мог остановиться на одной мысли — в голове их был целый каскад, букет, пёстрое собрание, и ничего нельзя было понять из них точно. Он размышлял над своим странным поведением, мысли о котором плавно перетекали в воспоминание о странном желании Чеса, о его не менее странных словах… всё-то было в этот день, чёрт его побери, странным! Джон прождал уже двадцать минут, а нервы всё как будто бы были натянуты в струнку — никакие успокоительные ему не помогали никогда. «Господи, да что ж я так волнуюсь, в самом деле?» — не раз спрашивал он себя, запуская пальцы в волосы и опуская голову низко-низко.

Наконец Джон, подумав, что сейчас для того чтобы унять стресс есть всего один способ (который помогал лично ему), тихо встал со скамьи, пошёл в холл, а там вышел на улицу, сказав зачем-то, что через пять минут обязательно будет. Он обошёл здание и остановился около какого-то неприметного крыльца; запуская руку в карман, доставая сигарету и наконец её зажигая, он уже не мог остановить себя от курения — ужасно грешного, жутко его подводящего, но сейчас так необходимого ему. Джон Константин знал, что лишь невероятным чудом спасся от смерти, вернулся с того света, с целью прожить жизнь так, чтобы в конце непременно оказаться в Раю. Как и в этот раз. А каждая затяжка, вероятно, отодвигала его от этой цели всё дальше и дальше… Но бывают же случаи-исключения?.. Если и бывают, Джон официально провозгласил этот случай таковым: нынче можно загрязнять лёгкие, ничего не спрашивая у совести.