Дверь скрипнула, и Том Клертон, улыбающийся, все-таки слегка вымокший и умопомрачительно пахнущий дорогим парфюмом, появился на пороге. Оксана прильнула к его груди теплой щекой и тут же ощутила на своей спине нежное поглаживание твердых, чуть подрагивающих пальцев.

— Подожди, я сниму плащ, радость моя, — Том отстранился и провел ладонью по ее волосам. — У тебя новая прическа?

— Надо же, заметил! — Она попыталась игриво улыбнуться. — А я думала, будет так же, как с моими новыми вечерними туфлями…

— И ты вечно будешь припоминать мне этот случай вкупе с вашим русским анекдотом про жену, вышедшую к мужу в противогазе? Нет уж, не надейся! — воскликнул он с преувеличенным весельем. — А если серьезно, тебе очень идет… Хотя твоих изумительных длинных локонов, конечно, немного жаль.

— Брось, не о чем жалеть. Ты же знаешь, что волосы у меня быстро отрастут. Пойдем лучше ужинать. Я запекла свинину с хрустящей корочкой, а еще сделала салат.

Том повесил плащ в стенной шкаф и выдержал секундную паузу.

— Что случилось? Что-нибудь не так? — спросила Оксана.

— Нет, все нормально. — Том поправил узел галстука. — Просто я пригласил к нам на ужин доктора Норвика… Конечно, я зря не посоветовался с тобой, но теперь уже поздно отменять приглашение. Он недавно из России, и я подумал, что тебе будет интересно с ним поговорить.

Оксана, плотнее закутавшись в шаль, молча прошла в гостиную и села на диванчик. В камине потрескивали дрова, в комнате было тепло, и очень скоро она почувствовала, как по спине между лопаток стекает тоненькая струйка пота. Но размыкать руки, стиснувшие плечи, сбрасывать пуховую шаль, в которую можно спрятаться, как улитка в раковину, не хотелось. Оксана знала, что в уголках ее нежно-розовых губ наверняка залегли короткие скорбные складочки и что Том, вошедший следом, смотрит сейчас на нее растерянно и виновато.

Он заговорил первым:

— Оксана, любимая, я, на самом деле, не понимаю, чем тебе так неприятен доктор Норвик? Он так вникает в наши проблемы, так переживает за нас. И потом он ведь два дня, как вернулся из Москвы…

— Да что ты заладил: «из Москвы», «из Москвы»?! Ты ведь тоже месяц как оттуда! А я больше там не живу, я уехала из России. И мне не нужны ностальгические воспоминания и разговоры на тему: «А Кремль стоит? А Мавзолей? А ГУМ?.. Стоит? Ну и ладненько, ну и хорошо!»

Том, досадливо поморщившись, опустился рядом на диванчик и неуклюже обнял ее — не за талию, не за вздрагивающие плечи, а где-то под лопатками, больно надавив на позвоночник широким металлическим браслетом от часов. Оксана смотрела на языки пламени в камине, а боковым зрением видела округлый, обтянутый белоснежной рубахой животик мужа, чуть переваливающийся через брючный ремень. Томас Клертон в свои сорок лет выглядел даже не толстым, а каким-то оплывшим, с размытыми, невыразительными чертами лица, коротковатыми ногами и неглубокими, с блестящими при свете люстры залысинами. Если бы не твердые сильные пальцы, его маленькие кисти с круглыми мягкими ладошками казались бы совсем женскими. Сейчас пальцы Тома, нырнув под шаль, терпеливо и успокаивающе поглаживали ее руку сквозь тонкую ткань халата.

— Скажи, почему Джеймс так тебя раздражает?

— Раздражает — не то слово! — Оксана уже пришла в себя. — Он, конечно, милый, хороший, добрый. Но слишком заботливый, слишком печется о своем врачебном долге, ну просто до навязчивости. Я, конечно, понимаю, семейный врач… Но он одним своим видом напоминает мне обо всем, что произошло и два месяца назад, и тогда, давно…

Наверное, «два месяца назад» она произнесла слишком беззаботно и равнодушно. Так равнодушно, что это не могло не привлечь внимания. Том взял свободной рукой ее кисть и прижал к своей гладко выбритой, мягкой щеке.

— Ты опять считала дни? — спросил он печально. — Считала, считала, я вижу… А у Линды была?

— Да, была, — отозвалась Оксана, — и решила, что больше к ней не пойду.

— Почему?

— Потому что она мне не поможет. И ты не поможешь… Изначально глупо было надеяться, что кто-то отпустит мне этот грех. Девочка умерла, ее не вернешь, и я, только я, в этом виновата…

— Ну почему ты? — попытался возразить Том, крепче стиснув ее холодные пальцы. — Ты ничего не могла поделать. Этому ребенку не суждено было жить. Может быть, ты все же найдешь в себе силы принять все, как есть?

Она медленно повернулась, уставилась на него немигающими огромными синими глазами, а потом четко и внятно, выдерживая паузу между словами, произнесла:

— Это тебе легко принять все, как есть. Это тебе легко говорить, что ей не суждено было жить. Тебя-то ведь этот вариант максимально устраивал, правда?.. Конечно, зачем тебе чужой ребенок? Наверное, камень свалился с души, когда стало ясно, что не нужно проявлять благородство и жениться на женщине, беременной от другого? Все получилось как нельзя лучше: я вернулась к тебе уже выхолощенная, пустая… На всю жизнь пустая!

Диванчик резко скрипнул, Том вскочил на ноги и направился к стене так стремительно, словно хотел врезаться в нее лбом.

— Ты же знаешь, что я любил бы этого ребенка, — возразил он. — Эта девочка была бы частью тебя… Да что там говорить! Ты ведь и так все понимаешь. Просто тебе очень-очень больно, милая моя, хорошая девочка…

— Сядь сюда, — позвала Оксана едва слышно. И когда муж снова опустился на диван, сказала, глядя уже не в камин, а в его серые, водянистые глаза: — Прости меня, ладно?.. И пусть доктор Норвик приходит. Я буду самой радушной и милой хозяйкой, какая только может быть на свете… А теперь, извини, мне надо переодеться.