— Ужин готов, — объявила она, кивнув головой в сторону кухни, где уже на столике были разложены приборы, расставлены бокалы и тарелки с картофельным пюре и котлетами.

— А как же Настенька? — На лицо Андрея набежала мгновенная тень. — Все-таки это ее день рождения. Я полагаю, нужно для начала поздравить ее? Я ей ползунки принес и две погремушки. Пойдем-ка на нее посмотрим?

Наташа почувствовала, как от горла к щекам и вискам поднимается жаркая, удушливая волна. Конечно! Как можно было забывать о маленькой «лягушке», ради которой, собственно, все и делается? Ради которой, похоже, вращается Земля! А она-то, дуреха, невольно придала их предстоящему застолью оттенок недопустимой интимности.

— Да, конечно, пойдем, — отозвалась она, пряча глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом. Теперь Наташа видела его ноги в темно-серых носках и коричневых шлепках. Ступни у Андрея были вытянутые и худые, щиколотки тонкие, но крепкие. И она вдруг с ужасом поняла, что ей хочется упасть на пол и прижаться щекой к этим щиколоткам, поцеловать эти выступающие косточки, пробежать губами к пальцам. Непонятное желание показалось ей каким-то извращенным и постыдным. Нормально хотеть прильнуть к рукам любимого мужчины, его губам, но не к ногам.

— Только давайте осторожно. Настя, наверное, уже спит, — добавила Наташа совсем тихо и увидела, как правая ступня, оторвавшись от ковра, сделала первый шаг в сторону спальни…

«Лягушка» лежала в своей кроватке и спать вовсе не собиралась. Личико ее, в общем-то не особенно привлекательное, сейчас почему-то хранило выражение тупого отчаяния. Казалось, что она вот-вот заорет, изогнув рот широкой «подковкой». Соска со светящимся колечком валялась у самых деревянных прутьев. Видимо, «лягушка» выплюнула ее. Андрей подошел к кроватке и низко наклонился, взявшись руками за боковую планку. Когда его тень пересекла матрасик, под прямым углом продолжившись на стене, малышка все-таки взвизгнула. Наташа видела в жизни немало грудных детей, но почему-то ей казалось, что никто из них не пищал противнее юной госпожи Потемкиной. Наверное, и ее мать в детстве вопила точно так же.

— Вот тебе подарок ко дню рождения! — объявил Андрей, доставая из кармана пуловера пластмассового попугая и резинового зайца, грызущего резиновую же морковку. Девочка ни на зайца, ни на попугая никак не отреагировала. Впрочем, как и на голос отца. Она продолжала жалобно повизгивать и похрюкивать.

— Да-а, — произнес Андрей неопределенно и, выпрямившись, отошел на пару шагов от кроватки. Теперь он стоял, скрестив руки на груди, и изучал «лягушку», устремив на нее все тот же странный, тревожный взгляд. Тень его, длинная и тонкая, все так же пересекала матрасик, а вокруг головы, в свете ночника, образовалась золотисто мерцающая аура. В эти минуты он был красив так, как не может быть красив простой смертный, и Наташа чуть не задохнулась от любви, восторга и счастья. Да, и от счастья тоже! Потому что она все-таки жила с ним в одной квартире, хоть и формально, но была его женой, и никто, кроме, может быть, каких-нибудь гадалок и экстрасенсов, не мог еще с точностью сказать, что будет с ними обоими завтра. Ей вдруг захотелось по-настоящему присоединиться к торжеству по случаю дня рождения малышки, почувствовать близость, единство, принадлежность к семье. Ведь как-никак она имела на это право.

— A у меня тоже в детстве был почти такой же заяц, — Наташа перекинула «хвост» через плечо и намотала прядь волос на палец. — Только вместо морковки он, по-моему, держал бутылочку с молоком, и шерстка у него была не желтенькая, а серая. Я его очень любила.

Андрей обернулся не сразу, а где-то ближе к концу ее краткого монолога. Обернулся, вспомнив, по-видимому, что, кроме него и Насти, в комнате еще кто-то присутствует. Наташа вдруг почувствовала себя в этой комнате такой же лишней и неуместной, как стиральная машина в музыкальном салоне. И книги ее, занимающие целую полку, здесь были лишние, и пакетик с косметикой… Здесь явно не хватало Оксаниного халатика, небрежно переброшенного через спинку кресла, и запаха «Турбуленса».

— Ну, что, пойдем выпьем? — спросил Андрей, и улыбка его на этот раз получилась вымученной и жалкой.

— Нет, — Наташа инстинктивно отступила на два шага назад. — Это ведь необязательно?

— Но ты же хотела. — Он, понемногу приходя в себя, засунул обе руки в карманы пуловера и довольно сносно изобразил оживление.

— Я ничего не хотела, — внятно произнесла Наташа, поражаясь истерично-жестким ноткам, звенящим в собственном голосе. — Я ничего не хотела и не хочу! От тебя ничего не хочу! Ты понял? Иди сам пей свое вино и празднуй день рождения своей дочери, потому что я не хочу иметь никакого отношения к вашей семье. Я — наемная рабочая сила, и больше никто! Отстань от меня, оставь в покое!

Андрей то ли недоуменно, то ли раздраженно пожал плечами и быстро вышел из комнаты, хлопнув дверью. А она всхлипнула и без сил опустилась на диван, на котором вот уже месяц спала одна.

Девчонка продолжала плакать, негромко, но нудно и противно. Ее отец не подавал признаков жизни, видимо, как обычно, укрывшись от реальной жизни в комнате с чеканкой на стене и креслом-кроватью в углу. А еще — с секретером, в ящике которого хранится фотография Оксаны. Наташа вытерла слезы рукавом джемпера и подошла к кроватке. Наверное, оттого, что «лягушка» изрядно наоралась, личико ее стало красным. Рот девчонки разевался, как у выброшенной на песок рыбы, а по щеке стекала белая струйка непереваренного молочка, успев испачкать край пеленки и простыню. «Вот несуразное создание! — с раздражением подумала Наташа, доставая «лягушку» из кровати. — Теперь придется не только тебя перепеленывать, но и постельное белье менять!» Впрочем, торопиться теперь все равно было некуда. Никому не нужное картофельное пюре вместе с котлетами и клубничным тортом мирно и обреченно остывало на кухонном столе.

Однако, когда она распеленала девчонку, что-то похожее на тревогу серым комочком шевельнулось в ее сердце. Настя совсем не сопротивлялась. Если обычно она яростно сучила ручками и ножками, то теперь ее ручонки повисли вдоль тельца вяло и покорно, как у куклы. Наташа осторожно прикоснулась к ее лбу губами. Лобик оказался холодным, но тельце!.. Оно пылало! Наверное, не меньше тридцати девяти градусов, и детское сердчишко колотилось часто-часто. Забыть про то, что у грудничков даже при высокой температуре лобик может оставаться холодным при ее среднем медицинском образовании было непростительно! Наташа торопливо достала из аптечки градусник и засунула «лягушке» под мышку. Но все и так оказалось яснее ясного. Ртутный столбик с угрожающей быстротой пополз вверх… Все происходившее дальше еще полчаса назад показалось бы ей сказкой или глупым финалом слащавой мелодрамы. Запеленывая Настю, она вдруг с горячностью и нежностью прижалась к ее влажной щечке губами. Прижалась и отпрянула, удивившись и не поверив в то, что только что сделала. Но жалость, пронзительная, острая и мучительная, не покидала ее. Девочка, больная, несчастная и одинокая, лежала перед ней на диване. И Наташа вдруг поняла, что никакая она не «лягушка», а просто малышка, которую, по сути дела, никто не любит. Малышка, которую бросила собственная мать, ребенок, которого ненавидит мать «официальная». Поддерживая маленькую потную головку, она заходила с ней по комнате из угла в угол, из угла в угол… Минут через пять Настенька наконец успокоилась. Тогда Наташа осторожно переложила ее в кроватку.