Если я не найду воду, то все станет неважным. Мой иссушенный жарой труп будут глодать твари Пустоши.

С наступлением ночной прохлады жажда как будто отступила.

Он хотел дойти до видневшихся на юге горных кряжей, но понимал, что возможно это обман зрения, и его отделяет от гор не три-четыре мили, как казалось в закатном Солнце, а все двадцать миль.

Это Пустошь!

Он остался ночью, в Пустоши, один. Наедине со всеми силами Хаоса, которые выходят под покровом ночи.

Ночь вокруг наполнялась странными и жуткими звуками. Конрад знал лишь малую толику этих богохульных криков, воплей, стонов, смеха и плача.

В Пустоши никогда нельзя быть уверенным в том, что происходит.

Быть может это упыри пируют на телах павших, а быть может ветер запутался в скальных уступах.

Со слепым упорством обреченного Конрад продолжал идти. Он сильно сбил ноги в чужих башмаках, но больше его беспокоили вылезшие откуда-то из подсознания страхи. Ему казалось, будто бы за ним идет мертвец, которого он разул. Это было древнее поверье, простая страшная сказка, которую рассказывали у тысяч и тысяч костров, рассказывали со смехом и шутками, которые должны были замаскировать страх.

Люди - дети Солнца и ночь страшит их.

Даже самых сильных, таких как Конрад.

От ран, перегретой на солнце головы и жажды у Конрада начиналась лихорадка. Ноги его еще слушались, но в голове царил сумбур. Он то и дело терял направление, возвращался, находил свои же следы. Конрад пробовал молиться, но молитвы путались, вопреки обычному не помогали привести мысли в порядок, а сливались в тарабарщину, в которой было уже что-то зловещее. Несколько раз он перепутал тексты "К Солнцу" и "Откровения Всеотца", сплетя их в какую-то жуткую единую веру.

Не помогали молитвы, и Конрад стал вспоминать дом, родные земли, товарищей по детским играм. Но яд Пустоши прокрадывался и в эти воспоминания, у его отца выросла волчья голова, из подземелий Нижнего Мира вместо убитых им многоногих тварей лезли иаджудж.

Конрад понимал, что бредит. Болезнь и Пустошь вызывали эти галлюцинации.

Но он продолжал идти. Вперед и вперед. Конрад уже не думал о том, что за фигура смутно виднеется вдали, передвигаясь странной, ковыляющей походкой, будто у идущего были ранены обе ноги.

Если утро застигнет его на равнине, ему конец. В горах есть хоть какая-то надежда выжить. У подножий гор обычно бьют ключи. С гор текут реки.

Конрад чувствовал вкус чистой, прохладной воды. Жажда сводила с ума. Он упрямо шел вперед. сначала Конрад еще ориентировался по звездам. Потом разум его начал мутиться, он перепутал все созвездия, все координаты.

Живот начали скручивать болезненные судороги. Тухлая вода - понял Конрад.

Но у него не будет времени истечь кровью из кишок. Раньше сердце встанет, не в силах перекачивать загустевшую от жажды кровь.

Вода. Вода. Вода.

Конрад готов был убить за кружку воды. Он убил бы любого за хорошую кружку чистой воды. Только не Эсме. И Эсме тоже. Он убил бы Эсме и напился ее крови.

Конрад ударил себя по лицу, приводя в сознание.

Всего-то день в пустыне, а ты уже готов пить человеческую кровь!
– выбранил он сам себя. Ты не Железный Рыцарь, ты Рыцарь из свиного навоза, будь ты проклят! Соберись!
– приказывал он сам себе. На некоторое время разум брал верх над лихорадкой. Потом бред накатывал снова.

Он обнаружил себя сидящим на земле и пробующим жевать тонкие стебли сухой, жесткой травы.

И вновь едкой насмешкой пришпорив свое распадающееся сознание и истощенное тело, Конрад встал и пошел вперед.

Быть может я иду в направлении противоположном нужному. А быть может, у этих гор нет никаких источников воды.

Фигура во тьме становилась все ближе.

Даннаец протер глаза. Глаза были сухи, и это причинило боль.

Эта тень не была его видением.

Конрад пригрозил неведомому преследователю копьем. Тот никак не среагировал.

Конрад де Фер был не из тех, кто привык сдаваться, но это испытание было слишком сильным даже для него. Часть разума Конрада уже готова была сдаться. Но какой-то безумный полководец, засевший в глубине сознания, гнал и гнал вперед.

Конрад был слишком не в себе, что бы сразу почувствовать приближающиеся перемены. Он не обратил внимания на внезапно притихшую пустыню. От его тонущего в пучине бреда разума ускользнула перемена в воздухе. Теплый налетевший ветер ничего не сказал ему. И лишь когда небо прорезала первая молния, Даннаец понял, что спасение близко.