— Потом настанет время действовать, милейший Иван Мартынович. Учтите, что придет день, когда вся наша станция будет запружена эшелонами. Тогда-то и надо будет ее взорвать, чего бы это ни стоило.

— И кто же это должен будет сделать, Сергей Тимофеевич? — спокойно спросил Дронов.

— Вы, Иван Мартынович, — не меняя бесстрастного выражения на лице, ответил разведчик.

— Один? — уточнил Иван Мартынович.

— У вас есть надежный помощник в лице Кости Веревкина, которому вы доверяете. Вот с ним и сработаете.

Волохов встал и, пригибаясь, прошелся под низким потолком комнаты, едва не касаясь его высокой мягкой прической. Дронов не сводил с него глаз.

— Но ведь это же невозможно.

— Почему?

— Малейшая ошибка — и мы можем погубить все дело. Вы не думайте, что я опасности испугался, но технически…

— Технически это легче, нежели вы подумали. А что касается невозможности, то на войне все возможно, Ваня, — вздохнул Волохов. — А чтобы не возникали сомнения, я придам вам опытного минера, который всему вас обучит и за день до выполнения задания снабдит и взрывчаткой и бикфордовым шпуром.

— Бикфордов шнур, — пробормотал Дронов, — шпур уничтожения.

Сергей Тимофеевич встал и заходил по комнате.

— Для вас, Ваня, бикфордов шнур — это шнур победы и спасения. Гореть он будет не одно мгновение. Сработает хорошо, время для отступления у вас в обрез, но останется. Уходить будете в разные стороны. Вы домой, чтобы это было естественно. Всем будете говорить, что еле убежали от взрыва. Улик против вас будет весьма мало. Все должно обойтись. Должны поверить, не до конца, но для обвинения улик у них не будет. Одни сомнения останутся, а их, как говорится, к делу не пришьешь. Тем более вы у коменданта станции на хорошем счету. Даже гнусный листок «Новочеркасский вестник» в одной заметке фамилию вашу как верноподданного упоминал. Еще один совет дам вам, Ваня. Надо сделать все, чтобы Олимпиада Дионисиевна на все эти дни осталась жить у своих родителей. Пусть, как и до сих пор, приходит вас проведать на ночь, а утром покидает квартиру раньше вашего ухода на станцию. Не надо, чтобы она знала день и час. — Волохов вдруг осекся и напряженно посмотрел на Дронова: — Впрочем, Ваня, вы можете накануне взрыва ей во всем открыться.

Дронов резко поднял тяжелую голову, с усмешкой спросил:

— Отпеваете? Не надеетесь на благополучный исход, поэтому и с женой вроде бы как проститься рекомендуете?

— Не отпеваю, а поучаю, — невесело улыбнулся Волохов. — Хотя и скрывать не собираюсь, крайне опасная операция предстоит.

Дронов вдруг успокоился. Тяжелые его ладони пошевелились на коленях, обтянутых заплатанными рабочими брюками.

— Неужто только мы вдвоем поднимем на воздух всю эту махину: эшелоны и станцию. Вот-то будет грохота да иллюминации! Жалею только гитлеровского коменданта, — неожиданно улыбнулся он.

— По какой такой причине? — удивился Волохов.

— Взрывная волна отсюда до него не дойдет. А мы двое…

— Вы и Костя Веревкин, — подсказал Сергей Тимофеевич.

В конце месяца на Новочеркасск обрушились сильные ветры. С займища еще не успевший утратить своей буйной силы налетал раскаленный астраханец, со стороны Аксая шла по реке обычная верховка, при которой всегда холодало, и с низкого, обложенного тучами неба срывались редкие капли дождя, а воду подгонял порывистый ветер. Два ветра скрещивались и отплясывали над мрачной израненной землей какой-то незримый, полный тоски и отчаяния танец.

В это время не очень-то густо ловилась рыба, но Дронов со своим помощником Костей Веревкиным в дни, свободные от смены, с удочками и банками, наполненными червями, уходили версты на две вверх по Аксаю в сторону Кривянки. Там, в камышах, их всегда уже ожидал одинокий рыбак в черной брезентовой робе и сапогах, у которого безнадежно топорщился на речной зыби поплавок, а на кукане в лучшем случае поблескивали две-три красноперки. Рыбак был худ, высок и всегда небрит. К их приходу он расстилал газету, клал на нее два-три огурца, кусочек хлеба, помидор, а иной раз и четвертинку «московской», стоившей до войны, в непопранные гитлеровцами времена, три рубля двадцать копеек. Один из двоих (Костя или Дронов) оставался у этого импровизированного стола, а другой удалялся метров на сто в густые камыши с уже пожелтевшими верхушками, захватив одну на двоих удочку. Впрочем, и та бросалась там на какую-нибудь мокрую кочку, а суровый человек, объявивший при первом знакомстве: «Зовите меня просто Герасимом. Словом, Герасим, и точка», доставал из кармана свернутый в жгут бикфордов шнур и, откашлявшись, начинал:

— Значит, так. Сергей Тимофеевич поручил мне обучить вас обоих, как надо пользоваться этим хозяйством. Кого взрывать будете и когда, мне знать в деталях не положено. Одно скажите, характер цели. Сам удостоверяю, парни вы видные, крепкие, ладные, да и умом не дураки, как я погляжу. Поэтому верю, что за несколько занятий натурально этим делом овладеете так, что сможете даже имперскую канцелярию взорвать, если она бы на Московской улице в Новочеркасске стояла. Первым делом вы должны научиться крепить бикфордов шнур к взрывчатке, как эту взрывчатку подкладывать, помнить, сколько он горит и какое расстояние за это время можно преодолеть, чтобы выйти из зоны поражения.

После шестого занятия Герасим единственный раз за все время их общения улыбнулся:

— Спасибо вам, хлопчики, и примите эти мои слова как одобрение. Было бы мирное время, я бы вам по пятерке за овладение взрывным делом поставил, ну, а сейчас пожелаю, чтобы тот объект, ради которого мы сейчас занимаемся, красиво взлетел на воздух в ваше голубое небо над Новочеркасском, ребятушки. А я на Донбасс подамся. Теперь там у меня занятия новые по обучению взрывному делу предстоят.

Дронов проснулся под утро от жарких объятий. Увидел проступающий в сером разреженном свете нарождающегося осеннего дня низкий потолок с осыпавшейся краской, а над собой свежее улыбающееся лицо склонившейся над ним Липы, мгновенно разрушившей какой-то хрупкий, исчезающий из памяти сон. Привстав на коленях, она прижимала к себе его взлохмаченную голову.