Дронов вздохнул и остановил взгляд на задравшихся подошвах его ботинок.

— Каши просят, Костя, — усмехнулся он. — Подремонтировать надо. Негоже, чтобы у машиниста К-13 помощник в таком виде пребывал.

Веревкин внезапно взорвался, его худое от постоянного недоедания лицо помрачнело:

— Вы все шуточками норовите отделаться, командир, а я про серьезное. Сколько же мы еще сидеть сложа руки будем? У меня всякий раз сердце от тоски заходится, когда ихний эшелон с боеприпасами на север в сторону Зверево уходит. Сколько он смертей братишкам нашим везет! Зачем же мы, стало быть, на земле живем, если фашистам гадским в зубы как следует дать не можем? Мы, казаки, сыны Дона тихого?

В зеленых глазах подчиненного Дронов увидел злые слезинки и сердито его оборвал:

— Ну-ну, ты мне еще истерику закати. Какой же ты подпольщик, если дисциплинированным быть не можешь. Без приказа мы действовать не имеем права. Сегодня же я доложу, а теперь давай сюда путевой лист и немцам, высшей арийской расе, служить поедем. Авторитет мы у них вроде приобрели, и терять я его не намерен. Последует приказ — будем взрывать без промедления.

Костя Веревкпн поддал пальцами вверх промасленный козырек старенькой в клетку фуражки, из-под которой торчал рыжеватый его чубчик, и, сдаваясь, пробормотал:

— Вот так-то лучше, командир. Недаром древние скифы, не то сарматы говорили: в споре рождается истина.

— Философ, — расхохотался Дронов и натянул ему козырек пониже на лоб. — Это древние греки так говорили. — И полез по узким приступкам в будку маневрового паровоза.

Через три-четыре минуты в сыром осеннем воздухе прозвучали сиплые гудки «кукушки», возвещавшие о том, что она начала свой рабочий день.

На другой день утром, едва лишь ушла к своим родителям Олимпиада Дионисиевна, кто-то осторожно постучался в дверь. Дронов открыл и в удивлении сделал шаг назад. В сером неброском плаще стоял перед ним не кто-нибудь, а Сергей Тимофеевич.

— Вы же обещали больше не приходить? — опешил Дронов.

Его наставник потер озябшие от ветра ладони.

— Вот как? Здорово же я вам надоел, если встречаете меня подобным образом.

— Да нет, что вы, — смешался Дронов. — Проходите, проходите.

— Я ненадолго, — обмолвился Волохов, переступая порог. — Тем более что береженого бог бережет, а в эти дни надзор за станцией будет противником значительно усилен. Вы же знаете…

— Еще бы, — негромко подтвердил Иван Мартынович. — Все пути заняты товарняками. Один, по нашим предположениям, нагружен авиабомбами.

— Два, Ваня, — поправил разведчик и, так как Дронов упрямо покачал головой, ему возражая, так же тихо повторил: — Два.

— Откуда же? — удивился Иван Мартынович. — Утром стоял лишь один.

— А сейчас два, — тихо повторил Волохов, — и трудно сказать, будет ли еще когда более благоприятная ситуация для диверсии. Ваш взрыв может на длительное время вывести из строя всю станцию. — Голос Сергея Тимофеевича стал суровым, когда он тихо и повелительно закончил: — Боец подпольного фронта Иван Дронов, приказываю вам, машинисту паровоза К-13, послезавтра в период от восьми ноль-ноль до шестнадцати ноль-ноль вместе со своим помощником Константином Веревкиным взорвать скопление вражеских эшелонов на железнодорожной станции Новочеркасск.

— Есть, — побледнев, произнес Дронов и почувствовал на своем плече крепкую руку разведчика. Потом она соскользнула, и он увидел его невыразимо тоскливые глаза.

— Простите меня, Ваня, — тихо произнес Волохов, — Прикипело у меня к вам сердце в эти горькие дни, и как бы не хотелось посылать вас на это задание. Но кто же его может выполнить лучше вас? Примите все меры, чтобы Олимпиада Дионисиевна, ничего не подозревая, пораньше ушла завтра к родителям. — Он запнулся и сипло дыша вдруг спросил: — А может быть, так не надо? Может, это слишком жестоко, может, было бы лучше во всем ей открыться?

— Кому? Липушке? — прервал его Дронов с грустной усмешкой. — Да что вы, Сергей Тимофеевич? Зачем душу-то ей надрывать?

Волохов покачал головой:

— Если бы на небесах действительно был бог, он бы обязательно завтра отвел от вас беду. Но ведь в том-то и дело, что на бога надейся, а сам не плошай. Не стану от вас скрывать, брат. Идете на очень опасное дело, и шансов на благополучный исход каких-нибудь тридцать, а то и двадцать из ста. Но они в наличии. Так что голову выше, Ваня.

Дронов откинул назад с припотевшего лба прядку волос, сердито вздохнул:

— Во имя земли нашей донской я на любое дело готов.

— Вот и хорошо, — согласился Волохов. — Завтра примерно в это же время постучится к вам человек. Пароль «Конус». От него получите взрывчатку. Скажите, Иван Мартынович, вы ходите на службу с рундучком?

Дронов недоуменно пожал плечами.

— Обычно хожу, а что? Хотел бы я увидеть машиниста, у которого нет рундучка. Рундучок альфа и омега в жизни путейца. Вся железнодорожная держава с рундучками ходит.