Из обрывков разговора, которые я услышал до того, как они притихли, я узнал, что отец Мордан, худой и сухой священник, поучал компанию относительно первородного греха, он считал своим долгом постоянно и усердно вдалбливать это в головы странников в течение всего дня — во всяком случае, он с готовностью наградил нас улыбкой, когда Майкл представил меня. Эта улыбка быстро окаменела бы, подобно корке на румяном пудинге с изюмом[106], но он ее сдобрил. Так уж случается, что некоторые рождаются с уксусом вместо крови и лимонами вместо яиц, вот и все.

— Отдыхай, — сказал мне Майкл, — и присмотрись к нам, молодой человек, может у тебя возникнет желание пройтись с нами часть пути или весь путь до Олд-Сити, если намерен идти туда. Мы отправляемся утром, это последний этап кольцевого путешествия обратно к нашему домашнему очагу.

Я не мог сказать «нет» Майклу, и, в любом случае, это было именно то, чего я желал. Я слонялся там во время разговоров и пения, пока день не сменился вечером. Там было два три прекрасных певца и девушка, оживленно игравшая на гитаре; с участием моего горна у нас получился настоящий музыкальный вечер и я выпил достаточно, что помогло мне не заметить, каким слабым было наше исполнение по сравнению с бродячими комедиантами. Более того, только выпивка и Майкл воспрепятствовали мне не сойти с ума от тоски по дому — другими словами не скажешь: тоски по дому на колесах с укромным уголком, едущему не в определенное место назначения, а только к следующему селу, расположенному у дороги.

Кроме Майкла, двух священников, и еще одного человека, те странники остались в моей памяти, забыл я и имя того «еще одного человека». Он был прекрасный старик — седой, глуповатого вида путник, без конца пивший воду, со свисавшими с верхней губы четырехдюймовыми усами, что вызывало желание дернуть за них, словно за язык колокола, но он казался очень образованным, поэтому импульсивно хотелось проскользнуть мимо него. Когда Майкл представил нас друг другу, он сказал с тихим вздохом: «Ааан». Майкл рассказал мне позднее, что так произносится слово «Очарован!» в оксфутском диалекте английского языка, на котором говорил глуповатого вида путник. Я не знаю, почему так назвали это произношение — в нем очень мало от подлинного значения слова и вряд ли есть что-либо английское.

Конечно, я всегда буду помнить, как Майкл подмигнул мне, поздно вечером, когда нам пришлось быстро пропеть мэрканский гимн, чтобы удовлетворить отца Бланда; его подмигивание вызвало у меня лихорадочную необходимость поговорить с ним конфиденциально и узнать, встретил ли я такого же одинокого человека моего типа, даже если он окажется еретиком. Как только, во время пения гимна, эта мысль пришла мне в голову, мне показалось, что Майкл — с тех пор, как мы встретились — выведывал все время мои мысли, так же неуловимо, как дикое животное ощущает легкий ветерок.

Позднее он предоставил мне возможность поговорить с ним той ночью, проскользнув в мою комнату со свечой, которую не зажигал, пока не закрыл дверь.

— Можем ли мы побеседовать, Дэйвид Лумис? У меня кое-что на уме, но можешь прогнать меня, если очень устал и хочешь спать. — Он все еще был одет по всей форме, как я заметил, включая рапиру.

Спать мне не хотелось. Он пододвинул стул поближе к моей кровати и сел, широко расставив ноги, расслабившись, как небольшой кот. Я немного боялся его, однако питал уже к нему привязанность, думая, как легковесно он выглядел — сильный ветер мог бы выдуть его из комнаты. Его голос казался более похожим на контральто, чем на тенор; он не пел вместе с нами, заявив, что не различает звуковых тонов, но это оказалось неправдой, хотя у него были свои причины.

— Дэйвид Лумис, когда я смотрел на твое лицо, то чувствовал в нем признаки ереси. Нет, пожалуйста, не тревожься. Я занимаюсь охотой за ней, но со стороны еретиков, понимаешь?.. только не с противной стороны. — Никто никогда не смотрел на меня так проницательно, как смотрел тогда Майкл, прежде чем коротко и резко выкрикнул: — Нет побуждения побежать рассказать отцу Мордану?

— Никакого, — ответил я, — за кого ты меня принимаешь?

— Я должен был спросить, — сказал Майкл. — Я почти рассказал тебе, что я еретик, опасного типа, и мне пришлось выжидать, не появится ли у тебя такое побуждение. Если бы я понял это, мне бы пришлось принять какое-то решение.

Я посмотрел на рапиру.

— С помощью этого?

Казалось, мой вопрос огорчил его. Он покачал головой, отвернув изучающий взгляд своих глаз.

— Нет, не думаю, что мог бы поступить так с тобой. Если бы была опасность твоего предательства, полагаю, я бы исчез…, отступая от тебя, пока между нами не оказалось бы безопасного расстояния. Но я не вижу такой опасности. Думаю, ты и сам еретик. Ты веришь, что бог создал мир для человека?

— В течение длительного времени, — сказал я, — я совсем не верил в бога.

— Это не пугает тебя?

— Нет.

— Ты мне нравишься, Дэйви… — Должно быть, мы проговорили часа два той ночью. Я кратко рассказал о моем жизненном пути, так как он убедил меня, что хочет знать о моей жизни, что это имеет значение для него лично, не только потому, что мы были единомышленниками и путешествовали по одной и той же дороге. В прошлом только Сэм и мадам Лора (и в очень далеком прошлом, на другом уровне, маленькая Кэрон, которая, вероятно, уже мертва) побуждали меня чувствовать, что мои слова имеют значение, и то, что я сделал, было, по-своему, немного историей. Теперь теплота, доступность и узнавание исходили от моего ровесника, который, несомненно, был обучен знаниям и имел хорошие манеры, и, во всем этом, был равен с мадам Лорой, а то и превосходил ее; ровесника, который был также искателем приключений, занятым опасной работой, распаляющим мои собственные честолюбивые устремления.