– Это будет верная смерть для отца. – Олимпиада Матвеевна промокнула глаза и скомкала платочек.

– Ничего, – раздраженным шепотом отрезала Ирина, – переживет. – Прижимистость отца всю жизнь раздражала ее. «Для кого копит?» Временами это раздражение гасло, приглушалось, временами вспыхивало с новой силой, словно тлеющий костер, в который нет-нет да и подбрасывали увесистую охапку хвороста. Теперь такой охапкой стала квартира в Обыденском переулке. И потому повторила мстительно: – Переживет. Другие-то не умирают. Намедни к нам на работу Чернов заходил. Переехал, обосновался и доволен.

– Что ты мелешь?– взмыла Олимпиада Матвеевна.– Разве он задаром переехал? Ему за это пенсию на пересмотр оформили. Мне его жена сама говорила. С местной на республиканку скакнул. Это тебе что – хаханьки? Так и сказала: «Услуга за услугу». А отцу какая выгода?

Илья молча играл желваками. Кипел тихой ненавистью

Прощались сухо. В глаза друг другу не глядели. Когда захлопнулась входная дверь, Илья Ильич спросил неприязненно жену: «Знала?» Она, по обыкновению, пожала плечами:

– В общих чертах. Но не думала, что все так серьезно.

Упрекать не стал. Ни к чему. Разве что-либо уже можно переиначить? Но втихомолку ярился, сгорая от злобы: «Ух, этот обыденский дух! Вся им пропитана. От головы до пяток. И не вытравишь. В плоть и кровь вошло». Остаток дня почти не разговаривали.

А вечером, в постели, Ирина закинула на его плечо тяжелую пухлую руку. Он как-то весь сжался. И вдруг услышал ее шепот. Мягкий. Просительный.

– Побереги себя. Не изводи. Жизнь-то одна.

У него что-то дрогнуло в груди. «Все понимает. Жалеет. Но ничего сделать не может. Ей тоже не позавидуешь. Нелегко между двумя огнями крутиться». Он притянул жену к себе. Неловко поцеловал. Поцелуй пришелся в мочку уха. Почувствовал губами маленький бугорок. Там, на самом краешке, была родинка. Маленькая. Бархатистая. Когда- то не мог без волнения смотреть на нее. Кровь в висках начинала биться. Он осторожно еще раз прикоснулся к родинке губами. Ирина прижалась горячим полным телом. Знакомым до каждого изгиба, каждой складочки. Расслабленно осевшим голосом прошептала: «Уступи». «О чем это она?» – не понял Илья Ильич.

– Уступи отцу. Не мучайся. В конце концов, и мы в накладе не останемся.

Он резко отодвинулся к стенке. Гнетущее молчание повисло в полумраке спальни. «Ты чего? – спросила Ирина враждебно, – какая муха тебя укусила?» Илья Ильич увидел, каким узким стал ее рот. Словно щель почтового ящика. И такой ненавистью вдруг пахнуло от этого разгоряченного тела, что не выдержал. Взял свою постель. Вышел в другую комнату. В эту ночь долго ворочался на Сашином диване. Вздыхал. Не спалось.

6

Без малого четверть века прошло. Почти пол жизни Ильи Ильича. Сашка вон какой вымахал! Не сегодня- завтра своих детей будет иметь. А в ту пору только на свет появился. Ножки тонкие. Лицо все в пятнах, красное. Привезли из больницы аккуратненький сверточек. Куколка – да и только. А как развернули – Илья ахнул: «Разве это человек? – подумал он, – кусок мяса!» А здесь еще пеленки. Грязные. Замаранные. Но и виду не подал. Уж больно Ирину было жалко. Любил он ее тогда. Счастлив был так, что частенько думал: «Не стою этого. Не заслужил». И Санька казался крохотной добавкой. Незначительным дополнением к этому огромному счастью. Белкой в колесе тогда вертелся. И не только он. Все в доме. И теща. И Даша-домработница. И даже тесть. Придет, бывало, со службы. Переоденется в домашнюю куртку с кистями. И сразу в детскую. «Ну, как вы сегодня?»

Илья стеснялся вначале тестя. Там, где жил раньше, мужчины вечерами за стол в майках садились. Дома штаны латаные носили. А этот – английский лорд. Чай – из тонкого стакана с серебряным подстаканником. Вечером – атласный халат. После привык.

– А он ничего мужик! – говорил иногда матери. – Только с виду такой фанаберистый.

Она ведь, как узнала о женитьбе сына, испугалась. Начала отговаривать:

– Смотри, Илья. Всю жизнь по струнке надо будет ходить. В такой дом идешь! А я знаю – ты горяч. Не вытерпишь.

Он смеялся над ней:

– Старорежимный ты человек! Не то теперь время. Он сам из простых вышел. А ты бы знала, какой мастеровитый!

И верно, тесть всегда всю мужскую работу по дому делал. Бывало, в воскресенье куртку снимет, черный фартук наденет. И пошел шуровать. В охотку, с удовольствием. Кран починить, диван оббить – сам. И все с песнями, с присвистом. Как затянет:

Маруся, раз, два, три. Калина.

Чернявая дивчина

В саду ягоду рвала.

Домашние знали – мастерит. Теща – та белоручка. И жена Ирина в нее пошла. Все из рук валится. А тесть – нет, рабочая косточка чувствовалась. В доме все шло по указке тестя. Все было заведено по его вкусу. Даже кухней управлял. Бывало, вечером теща спросит:

– Отец, хотим завтра пироги ставить. Как ты? – Помолчит. Пожует губами. Потом скажет: «Ставьте. С капустой. Только смотри, чтоб не жирные. А то в прошлый раз Даша бухнула масла от души».