А уж если что случалось, скрывали как могли. Даже мелочь. Чепуху. Например, Даша тарелку разобьет. Теща сразу побледнеет: «Только бы отец не узнал. Будет скандал. Молчите, ради Б-га».

После Илья заметил – в этом доме вечно что-то утаивали, умалчивали. Редко когда слово правды проронят. И Ирина тоже, что ни день, то новая побрякушка, платье. Спросишь: «Откуда?» Она, прямо глядя в глаза, скажет: «Мама дала». Или: «Отец подарил». Потом стороной узнавал – куплено. Даже сам тесть, если что подарит, обязательно мимоходом бросит небрежно: «Матери знать не обязательно».

Неловко было Илье Ильичу, не приучен был к такому. Но на первых порах думал: «Что это я со своим уставом в чужой монастырь суюсь?» Как-то сказал об этом матери. Конечно, не прямиком. А так, намеком. Вроде бы мимоходом. Когда к слову пришлось. В себе носить, видно, невмоготу уже стало. Мать с полуслова поняла. Всполошилась: «Молчи, Илья. Молчи. Худой мир лучше доброй ссоры. Главное, что к ребенку хорошо относятся». Здесь уж и верно, придраться было не к чему. Что тесть, что теща в Сашке души не чаяли. Комнату отвели ему самую лучшую в квартире. Теплую, солнечную. Окном в парк выходила. Там тестев кабинет был. Теща только раз попросила: «Отец, может уступишь свою комнату? А то в Ирининой холодно для ребенка».

– Ладно. Надо посмотреть, чтобы письменный стол у окна стал. Уж больно велик.

Пошел со складным метром. Перемерял, план набросал. По-хозяйски, основательно.

Илья перетащил тумбы с бюстами. Книжные шкафы. Собрания сочинений классиков. Темные переплеты, позолота. «Неужели все читано?» Перелистнул раз, другой. Увидел отчерки карандаша. Напоследок втащили с Дашей письменный стол. Столешница зеленым сукном оббита. Гигантский, как двуспальная кровать. Тесть часто дома вечерами работал. Допоздна засиживался. «Да, нелегко этот воз тянуть,– думал Илья с уважением, – трудяга-мужик!»

Внука тесть баловал. Чуть не каждый день с подарком. То серебряная ложка с чернением. То игрушка заграничная. Все никак не мог нарадоваться. «Парень родился! Повезло тебе, Ильюха! Мужика будешь растить! Наследника!»

Когда месяц исполнилось, принес сберкнижку.

– Берите. Здесь тысяча!

Ирина засияла. Порозовела от радости. «Спасибо, папочка.» Тесть щеку для поцелуя подставил. Так заведено было. Она его чмокнула, а после глянула и опешила: «Это же на Саньку положено! Восемнадцать лет ждать. До его совершеннолетия! Лучше бы ты нам сейчас эти деньги дал. А придет время, мы ему в два раза больше подарим!»

– Угу, – хмыкнул тесть. – Вы подарите! С каких это шишей, позвольте узнать? Вот Илья за сотню штаны просиживает в своем НИИ. А ты и вовсе пока не у дел.

Илья Ильич обиделся. Но виду не подал. Решил смолчать. Многое мимо ушей пропускал в ту пору. На многое глаза закрывал.

– Нет уж. Пока в силе – помогу. После будут, как найденные, – с болью выговаривал тесть. – Неровен час, ударит кондрашка – и все. Забудете как звали. – Он усмехнулся. Не поймешь, то ли в шутку, то ли всерьез говорено. – А так, пока денег дождетесь, не раз вспомните. Хоть будет знать, что дед у него был.

– Пап, напрасно ты это. Деньги нам сейчас очень нужны. Может, переоформишь? А, папочка? – начала упрашивать Ирина.

– Нет уж. Вы люди самостоятельные. Я вам теперь не указчик и не помощник. Вы вначале между собой разберитесь.

– А что случилось? — всполошилась Ирина.

Можейко помолчал, пожевал губами. После выдавил с обидой:

– Ты ведь просила, чтобы я пристроил его в управление, было такое?

– Было, – согласно кивнула Ирина.

– Ну вот. Я звонил, утряхивал, договаривался. Место хорошее подыскал. А он ни в какую, Отказался наотрез: «Неинтересно, мол». Оно, конечно, в ученых до седых волос играть легче. Но ведь и о семье подумать нужно.

Они говорили между собой, словно его, Ильи, и в помине не было. А он стоял рядом с Санькиной кроваткой, сцепив зубы. Но в конце концов не выдержал. Сорвался на петушиный крик: «Позвольте мне самому решать свои проблемы». Тесть свысока усмехнулся: «Ну-ну, решай». У Ирины лицо пошло красными пятнами. Были попреки, слезы. Недели две дулась, не разговаривала, даже спать ложились врозь. А после притихла.

А Можейко еще долго не мог успокоиться. Нет-нет да и заведет на эту тему разговор. Илья Ильич твердо стоял на своем:

– Бумаги писать. Инспектировать. Какой из меня проверяльщик? Сам еще дела толком не знаю. Засмеют!

– Засмеют? – щурился зло Антон Петрович. – А пусть попробуют. Думаешь, у меня вначале насмешников не было. Ого-го. Еще сколько! А ведь я еще диплома в ту пору в кармане не имел, как ты. На ходу доучивался. Чуть не перед самой войной кончил. И тоже сомневался вначале. Что? Да как? После гляжу, один полез вверх. Другой. Чем же я-то хуже, думаю? Что ли, лыком шит? И пошел. Многих из этих критиков и ученых обогнал. Так-то.