Она передвигает зубную щетку в бок и пытается говорить с пеной во рту.

— Пижаму, — отвечает она. По крайней мере, я надеюсь, что это так. Но потом Опти разворачивается, бежит обратно в ванную, выплевывает пасту и возвращается с сияющей улыбкой на лице.

— Пижаму, — повторяет она. — Думаю, она в другой сумке, которая уже в машине.

— Дай мне ключи, я принесу ее, — предлагаю я.

Она качает головой.

— Не, все нормально. Обойдусь и без нее. Ты можешь выключить свет? — спрашивает она.

Я буду скучать по этому. По нашей дружбе. Она всегда была здесь. Со мной. Мы все делали вместе. С детства мы проводили ночи под этой крышей: либо в моей комнате, либо в гостиной на диване или, как в последние пару недель, здесь, в гостевой комнате. Всегда вместе. Черт, я не знаю, как после сегодняшней ночи буду засыпать, не ощущая ее тела в своих руках.

В ыключаю свет и снимаю шорты с футболкой. Я всегда сплю в плавках, но обычно жду темноты, чтобы снять их. Это довольно странно, потому что утром я выползу из кровати, и она все равно увидит меня. Хотя, с другой стороны, ночь — это всегда более сокровенное время. Темнота приносит с собой желание. Черт, я люблю эту девушку уже целую вечность. Но она не знает об этом.

З аползаю на левую сторону кровати, потому что она всегда спит на правой.

Сквозь жалюзи пробивается лунный свет, и я вижу ее силуэт, когда она стаскивает шорты вниз. Движения ее быстры, но для меня все происходит как в замедленной съемке. Когда они повисают на лодыжках, чувствую знакомое возбуждение. Мой взгляд скользит вслед за ее руками, которые исчезают за спиной, чтобы стянуть лямки бюстгальтера под майкой, и вот уже он волшебным образом появляется в ее руках. Опти бросает его вместе с шортами на сумку и идет к кровати. На ней маленькие розовые хлопковые трусики. Кто сказал, что они не сексуальны, просто никогда не видел в них Опти. Черт. У меня могут быть неприятности. Возбуждение начинает обретать формы и мне негде его спрятать. Потом я перевожу взгляд на ее бледно-желтую майку, выцветшую от частых стирок. Она у нее уже много лет. Ее соски, такие темные и прекрасные выпир ают сквозь поношенную ткань. З акрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться, а потом говорю сам себе: "Соберись, чувак. Это Опти. Ты видел ее в бикини миллион раз." Но, черт возьми, это совсем другое, поэтому я добавляю: "Она не знает, что ты можешь видеть ее, извращенец. Прекрати глазеть на ее великолепное тело".

Как только Опти заползает под одеяло, то сразу же перебирается на мою сторону и прижимается в поисках тепла. Холодные простыни, как и всегда, вызывают у нее дрожь, она опускает руку на мою грудь, а голову на плечо. Я обнимаю Опти и кладу ладонь на ее бедро. И сразу же, все в этом мире становится так, как и должно быть.

Когда она начинает говорить, ее голос больше похож шепот. Он тихий, но все равно разрывает тишину:

— Я буду скучать по тебе, чувак. Очень.

Целу ю ее в лоб и шепчу в ответ: "Я тож е. Ты даже не представляешь как".

— Тебе придется купить одну из этих огромных подушек или надувную куклу, чтобы прижимать их, когда я уеду.

Конечно же, она шутит, поэтому я начинаю смеяться.

— Думаю, я даже смогу найти такую, которая будет разговаривать и пукать во сне. Своего рода реалистичную копию тебя.

Она хлопает меня по животу, но, тем не менее, смеется.

— Заткнись. Это не правда. Грейси бы мне сказала.

Логика ее отрицания вызывает у меня еще больший смех, и я признаюсь: "Это не правда. Я пошутил."

С довольной улыбкой она переворачивается на другой бок, и я следую ее примеру. Чудовище в штанах уж е немного успокоилось, поэтому притягиваю ее поближе к себе. Именно так мы всегда и спим. Как же приятно держать ее в руках. Клянусь, Бог создал Опти именно для меня. П рижимаюсь лбом к ее затылку, и на меня накатывает грусть. Она уезжает. Опти уезжает. У меня странное предчувствие, что это — все, финал, но сердце быстро задвигает его подальше.

— Я люблю тебя, Опти.

Она ласково гладит меня по прижатой к ее животу руке.

— Я тоже люблю тебя, Гас. — Опти всегда знает, как заставить людей чувствовать себя любимыми. У нее это чертовски хорошо получается.

Когда ее рука замирает, я понимаю, что майка немного задралась , и теперь мой мизинец и безымянный палец касаются ее обнаженной кожи чуть выше трусиков. Я дотрагивался до ее кожи миллион раз. Но не так, как сейчас.