— Началось, Бендер, началось! — в возбуждении потирая руки, воскликнул Балаганов. — Следите за дверью! Еще несколько секунд, и мы увидим долгожданное торжество справедливости! Этот гад, я знаю, давно к моему кандидату примеривался… Думаете, его отправят к Железному Феликсу или просто выкинут взашей? Лично я за оба варианта! Четыре… три… два… один! Сейчас!

Дверь распахнулась, но дальше все пошло не по балагановскому сценарию: вместо побитого Паниковского, преследуемого чекистами, из здания выбежал, в слезах и соплях, сам Предсовнаркома и, не разбирая дороги, помчался куда-то в сторону Арсенала. Верная секретарша, размахивая носовым платком, словно белым флагом, выскочила следом и бросилась за вождем мирового пролетариата.

— Чего это он раскис, как школьница? — удивился Остап. — Как будто свои похороны увидел вблизи…

Балаганов со злостью хлопнул себя по ляжкам:

— Именно! Именно что похороны! Остап Ибрагимович, я с глубоким прискорбием вынужден известить, что нашей с вами миссии капут. Мандатами можно подтереться. Я знал, что Паниковский — старый дурак, но чтоб такой! Надо было, как все мы, рисовать клиенту далекие светлые перспективы, а этот диверсант… этот вредитель… этот клинический болван показал ему близкое будущее!

— Мавзолей? — догадался Остап.

Балаганов с тоскою в глазах кивнул:

— Думаю, весь комплект. Горки, инсульт, Мавзолей, сталинский съезд, процессы вредителей… все пятилетки, которые мы доблестно просрали… Шиш он теперь поверит, что в этой стране с таким контингентом можно построить хоть какое-нибудь будущее. А раз будущего нет, то и мы с вами — самозванцы из ниоткуда, и цена нам три копейки.

Остап снял фуражку и вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

— И вправду он у вас диверсант, — согласился он. — Хуже Мерлина. Вот уж действительно — не везет так не везет. Обидно, а я-то настроился задержаться здесь подольше… Ладно, юноша, пока мои талоны еще не аннулировали, приглашаю вас отобедать в кремлевской столовой. Но имейте в виду, уважаемый Шура, даром я вас питать не намерен. Синтезатор, который у вас в мешке, он что, настоящее золото делает из опилок? Прогресс, молодцы. Тогда вы мне после обеда наштампуете побольше золотых бранзулеток, и я через румынскую границу рвану в Египет. Чувствую, мумию Тутанхамона без моей помощи не откопают…

— А я, пожалуй, поеду в Питер, — задумчиво сказал Балаганов. — Там через месячишко инженер Лось Мстислав Сергеич вывесит на улице Красных Зорь объявление о полете экспедиции на Марс. Приду первым, назовусь Гусевым и запишусь в команду. На этой планете уже ловить нечего, а Марс пока еще ничейный. Значит, будет мой.

— Думаете, там есть разумная жизнь? — полюбопытствовал Остап.

Как раз в это мгновение из дверей Совнаркома медленно, с чувством выполненного долга, вышел Паниковский. Теперь на нем были новенький френч и фуражка с зеленым околышем. Под мышкой он нес гуся. Балаганов потерянным взглядом проследил за вредителем.

— Разумная жизнь? Там? — горько переспросил он у Остапа. — А здесь, вы думаете, ее очень много?

— Присаживайся, Рудольф Иваныч. Чаю хочешь?

— Спасибо, Юрий Владимирович, не откажусь.

Пока бесшумный, как призрак, секретарь в штатском разливал чай, гость с любопытством разглядывал кабинет Андропова. Четыре окна, сверху донизу укрытые шелковыми кремовыми шторами. Тяжелый двухтумбовый стол. Полдюжины венских стульев. На стенах три репродукции в рамках, бессмертная чекистская классика: Меньшиков в ссылке, боярыня Морозова на этапе, царь Петр берет показания у царевича Алексея. Из всех видимых предметов роскоши — телевизор «Рекорд», накрытый газетой «Правда». Если вынести за скобки картины и телевизор, стол заменить на нары, а «Правду» — на «The New York Times», комната будет мало чем отличаться от его камеры в федеральной тюрьме города Атланты, штат Джорджия, США.

— Как тебе на родине, Рудольф Иваныч? Успел отдохнуть?

Бывший советский разведчик, бывший американский заключенный и вот уже почти неделю как свободный человек Рудольф Абель кивнул.

— Отлично, тогда не будем терять время попусту. Чем быстрее ты войдешь в колею, тем будет лучше для твоей новой службы… Тебе, кстати, уже объяснили ее суть?

— В самых общих чертах. Намекнули, что придется выступать перед аудиторией. Речь, наверное, идет о преподавательской работе?

Андропов усмехнулся и помотал головой.

— Нет-нет! Прости за цинизм, но ты слишком ценен, чтобы расходовать твой ресурс таким образом. У партии и правительства есть идея получше. Ты как относишься к Ти-Ви?

— К чему, извините, я отношусь? — растерялся Абель.

— К Ти-Ви. К телевидению. Не к советскому Ти-Ви, разумеется, — его ты пока еще толком не видел, — а к телевидению вообще? К телевидению как средству массовой коммуникации? Ты Маршалла Маклюэна, пока сидел, случайно не прочел, а? Ну ничего, здесь наверстаешь. Он, хоть и антисоветчик, а верно сообразил: сила и власть Ти-Ви так велика, что за считанные месяцы всю страну, от Калининграда до Кушки, можно превратить в один большой колхоз. И только от нас с тобой зависит, как будет называться этот колхоз — «Путь к коммунизму» или «Путь к капитализму». Смекаешь, нет?

— Честно говоря, не вполне, — признался Абель.

— Ладно, объясняю на пальцах. СССР — страна героев, но наше Ти-Ви никак не может выбрать нужных. В результате мы проигрываем Западу идеологическую битву. Кто у нас на экране? Победители соцсоревнования, шахтеры-передовики, доярки-рекордсменки… Все это очень патриотично, но, к сожалению, абсолютно не романтично. Ты вот в детстве хотел стать дояркой? То-то и оно. Другое дело — чекист! И не стукач, не филер, не сексот, а боец невидимого фронта, наш человек, живым и невредимым вернувшийся из логова врага… Да лучшего агитатора, чем бывший агент, стране не найти! Теперь тебе ясно, наконец, какая от-вет-ствен-ней-шая работа тебя ожидает?