А может, мы и вправду заслужили?..

Там вздохи, плач и исступленный крик

Во тьме беззвёздной были так велики,

Что поначалу я в слезах поник.

— Данте Алигьери "Божественная комедия"

Шарлотта

Похороны устроить решили серьёзные. Не такие, как у Джо были. Стало понятно, что скрывать произошедшее — бессмысленно.

До сих пор помню безжизненное лицо Лексы. Говорят, после смерти люди становятся красивее. Наверное, это своеобразное издевательство над людьми. Мол, будучи живым, считал себя фриком? Зато, будучи мёртвым, ты будешь люб всем! Нет, я не говорю, что Лекса была уродиной или что-то вроде этого, и не потому, что о мёртвых надо говорить только хорошее. Вообще-то, о мёртвых говорят или хорошо, или ничего, кроме правды. Лекса была симпатичной, весёлой, и её нам будет не хватать — вот правда о ней, ушедшей столь рано, столь странно, столь незаслуженно.

Она была бледна и спокойна. Томас, глядя на неё, снова плакал. Не как ребёнок, который потерял любимую игрушку, но как боец, оплакивающий товарища по бою. Я раньше никогда не видела, чтобы он плакал. Он всегда держался. Даже когда ногу сломал лет в тринадцать, хотя это было по-настоящему больно. Но физическая боль порой не сравнима с душевной, хотя некоторые считают, что так говорят те, кто физической боли никогда не знал. Что ж, верно. Мне посчастливилось за свою жизнь ни разу ничего не сломать. Но ведь если ты сломал руку, то через пару месяцев она будет как новенькая, а если умер твой близкий человек, то встретиться с ним ты сможешь уже только на той стороне. Если она есть.

Томас плакал. А потом полушёпотом сказал, выдавливая из себя слова:

— Я любил её.

И я обняла его. Крепко-крепко.

Томас, Томми, мой лучший друг, почему я не знала этого твоего секрета? Ты всегда был удивительным, но ни я, ни кто-либо другой и понятия не имели, что ты можешь от нас что-то скрывать. Оказалось, мы совсем не знали тебя. А ты любил Лексу. Ты любил её и потерял. И это чертовски больно.

Сидни будто изменилась в лице, когда услышала эти его слова, но в следующий миг всё было как обычно. Нет, не как обычно, а как на похоронах. Эта грусть Сид — то ли искренняя, то ли натянутая, никогда нельзя угадать, какая она в тот или иной момент. Но лучше думать, что она действительно скорбела. Потому что потеря Лексы нанесла нам слишком сильный удар.

Потом негромко стукнула крышка гроба, а дальше для меня всё было как в тумане. Я просто шла вслед за Томасом, словно автомат, плотно сжав его ладонь в своей руке. Словно я хотела ему сказать: Ты не одинок. Я здесь, мы здесь, с тобой. Ещё пока здесь.

Удар пришёлся не только по нашим душам, он задел и наши… репутации?

Шериф МакСтоун вызвал нас на допрос. Каждого допрашивали по отдельности. Я вообще не поняла, зачем это, если судмедэксперты доказали, что вероятность того, что это мы её убили, ничтожно мала.

Первой вызвали Сидни. Ну, как Сидни отвечает на вопросы полиции, да и вообще отвечает на вопросы, неважно, кому, — это отдельная тема. Вышла она из кабинета с гордо поднятой головой, но было видно, что на глазах блестели слёзы. Я всегда поражалась этому её умению — держать себя на высоте, даже когда падаешь.

Потом вызвали меня. Я вскочила с места, поправив сумку на плече, и вошла в кабинет. Нельзя сказать, что я не волновалась. По телу словно разливалось какое-то горячее, обжигающее варево, которое пыталось сковать мои движения и мой разум. Я сопротивлялась. Зря.

— Ну и зачем вы пошли в лес, на ночь глядя? — Это был первый вопрос, который меня немного встряхнул. Шериф только казался грозным человеком, но с первого же его слова стало понятно, что в нём человечности больше, чем в организаторах благотворительных фондов.

— Мы… э-э-э…

На самом деле, это был трудный вопрос, потому что здесь надо было либо врать, либо выкладывать всё как есть. Но нам же никто не поверит.

— Думаю, вас не устроит мой ответ, — выдохнула я.

— Для того мы здесь и сидим, чтобы слушать ответы, какими бы неприемлемыми они не были, — сказал МакСтоун, перекладывая ручку из одной руки в другую.

— Если я расскажу вам всё сейчас, то вы посчитаете меня за сумасшедшую. И не поверите.

— Все мы порой немного сумасшедшие, не правда ли?

Я не ожидала от него такого ответа.

— Наверное.

Я замолчала, раздумывая, что делать дальше.

И тогда я решила рассказать всё, даже не думая о последствиях.

— Это связано с гибелью Хейли Энн Коллинз, которая произошла три месяца назад, — начала я. — Она была моей лучшей подругой, и я надеюсь, вы понимаете, как это меня ранило. Проблема главная, однако, даже не в том, что она — моя лучшая подруга, а в том, что она погибла на моих глазах. Я не помню, на что ваш участок списал это происшествие, на пожар ли, на внезапную остановку работы сердца, мозга, почек — не знаю и знать не хочу. Потому что всё это — абсолютно всё! — будет неправдой.

Я остановилась, чтобы перевести дух, и посмотрела на шерифа. Казалось, он слушает меня с интересом.

— Это был шабаш. Уж не знаю, чей, но Хейли в этом идиотизме участвовала, причём не потому, что её заставили, а потому, что она сама этого захотела. Знаете, у неё всегда был этот особый огонь в глазах, который загорался, когда она занималась чем-то, что ей нравилось. И тут он был. Понимаете, несколько раз подряд Хейли просила меня сказать её родителям, что ночует у меня, а сама шла куда-то, но меня это поначалу не особо волновало.