Шрифт:
— Мне билет! — говорит он кассирше, протягивая мелочь.
— Слышь, мужик? В очередь встань! — говорят ему мужики, с детьми на руках.
— Я член Политбюро! — представляется всем Павел Петрович.
— Вот именно! — отвечают ему люди. — Не встанешь в очередь, куда-нибудь тебя члена засунем!
Их много. Они революционно настроены. Ничего не поделаешь — приходится вставать и «терпеливо» стоять.
Вот что ему в саду надо было? Сдается мне — подружку потерял? Все уголки обошел — пусто. Видимо ушла, так как теперь кассирша и старушка-контроллер безработные. А городская казна оскудела. Куда делся металл высокой ограды городского сада? И во что превратился сад, став излюбленным местом горожан?
Это ещё не всё. Читаем:
«Постышев ходил по улицам, наблюдая за работой транспорта, за санитарным состоянием дворов. Как-то рано утром он пришел на трамвайную остановку на Юмовской улице, где к тому времени скопилось много рабочих, спешащих на завод. Трамвая долго не было, люди нервничали. После этого Павел Петрович собрал совещание трамвайщиков и заявил, что дальше терпеть такое положение с транспортом нельзя. Вскоре трамваи в Харькове стали ходить четко по графику».
Рассуждаем логично.
Вопрос: Как и почему попал Павел Петрович рано утром на Юмовскую улицу ждать трамвай, если членам Политбюро и ЦИК положен служебный автомобиль?
Несколько вариантов ответа:
А) возвращался от любовницы;
Б) всю ночь бухали и играли в карты с партийцами;
В) его там не было — он всё сочинил.
* Подсказка: В любом случае он должен быть с похмелья, так как действие происходит утром на Украине. На Украине много самогона. (И сала!) И сала, конечно. А утром — все с похмелья, и ни только на Украине.
Дальше думайте сами!
И на закусочку:
«Нередко можно было видеть Постышева обедающим в заводских столовых. И после каждого такого обеда рабочие подмечали, что в столовой, как правило, становилось чище, борщ подавали наваристее».
Молодец! Он ещё и жрал на халяву в заводских столовых. В стране голод, разруха после гражданской войны. Поволжье, Украина голодают. Члены отправляют отобранное у крестьян зерно в Германию, как решил Великий Ленин. А Паша нашел нормальный выход — жрать на халяву в заводских столовых. И даже не соизволил придумать себе какой-нибудь повод, там появляться, например, с проверкой по линии санэпиднадзора или ещё что-то. Просто приходил и жрал! И становилось, разумеется, чище в заводских столовых «после каждого такого обеда»! Насчет борща — не знаю! Не уверен! Полагаю, только для Петровича готовили наваристый, а остальные лишь с завистью глотали слюну.
Петровичу приносили приборы, салфетку, желали приятного аппетита.
Он с шумом садился за стол, кряхтел, затыкал салфетку за подворотничок.
— Итак-с, начнём! — говорил Павел Петрович, потирая руки. — Людочка, горчички принеси.
Вывод: Паша — скотина. Но бульвар его именем уже назван. Следовательно, Постышевскими мы были не по убеждению, а по месту проживания. Так сказать, географически. И, заявляю прямо, лично нам нравился наш Бульвар и его окрестности.
Осенью берёзы татарского кладбища роняли желтые листья на ещё зеленый ковер травы меж могилок без оградок с памятниками из песчаника и с выбитой на них непонятной вязью и полумесяцем. Рябины и боярышник алели спелыми ягодами, меж ними школьники в новых костюмах курили то тут то там.
Зимой, когда парила, замерзая, Ангара, на горизонте за рекой висело огромным розовым шаром холодное солнце. А мальчишки рубились в хоккей, несмотря на морозы.
Весной ручьи глубоко прорезали ледовые дороги возле домов, по ним можно было пускать кораблики и всю ночь слушать, как ревут застрявшие в трещинах машины.
На реке тоже таял лед, и кого-нибудь обязательно и в этом году на льдине уносило.
В мае Бульвар утопал в белых цветах молодых яблонь и груш.
Чайки с приветственным криком скользили по воздуху над головами, и становилось ясно, что точно уже наступила весна.
Как по заказу, жужжали сверчки.
Когда надо, матерились и орали солдаты из стройбата, а местные жители их зачем-то и куда-то гнали. Это часто случалось.
Звучала мелодия Тухманова «Я мысленно вхожу в ваш кабинет» из чьего-нибудь открытого окна, на подоконнике которого загорала молодая пара, причем девушка обязательно давила прыщики на спине юноши.
Вверх от ментов на своем «Восходе» с треском уносился волосатый Сорока, ныне живущий в ФРГ. Или Ткач. Или Зелик. Или Старший Нечёс. Да, кто угодно — был бы мотоцикл.
Знакомые девчонки в ярких красных болоньевых куртках производства Японии, несмотря на свой юный возраст, курили на торце двенадцатого дома около телефонной будки. Те, кто постарше, из этой будки куда-то вечно звонили.
Если начинали орать стрижи, значить, наступало лето.
Если орали за окном: «Мама, Витька, Ольга, Людка, Зять!» — значит кто-то бил Колю Середовского. И поделом ему!
Скрипел автобус своими тормозами в любое время года. На задней площадке у него есть такая штука, куда вставляется номер маршрута, так вот, она вся исписана нашими именами.