Когда смололи рожь, Сергей завязал полный мешок муки и пошел домой, думая, что дочка Алякина, хозяина мельницы, ему не пара. Дома дед Кондратий спросил:

— На мельнице тебя не подменили, паря? Нет? Почему же как вареный стал?

Сергей промолчал. Но через некоторое время, будто угадав все Сергеевы думы, дед спросил:

— Чья тебе понравилась?

— Тебе только скажи… Потом смеяться надо мной будешь…

— Вот тебе хрест святой, ни слова никому не скажу. Чай, я не ребенок…

— Алякиных Лара.

— Больно высоко забираешься.

— Да я и сам об этом давеча думал.

— Ну, однако, не кручинься раньше времени…

По Алову каждую зиму ходит нищий татарин Абдулка, по прозвищу «Князь». Оборванный донельзя и еле обутый, собирает куски только в очень холодное время, когда злой хозяин и собаку на двор не выгонит. Зайдет к кому-нибудь, постучит ногой об ногу, потрет руками, будто моет их, и жалуется, чтобы дали кусок побольше:

— Эх, тютка, ху-лат-на-а-а…

Зашел он как-то к Вирясовым и растерялся: полна изба женщин. Подошла к нему жена Агея, Васюха, с половиной пирога в руках.

— На, Князь. Помяни раба божия Миколая. На войне в лазарете скончался. Семь детей — сиротами остались.

— Слав бог: Миколай канчал! — ответил, вонзая зубы в пирог, Абдулка.

В феврале занялись бураны, которые налетали на Алово со всех четырех сторон, заваливая село глубоким снегом. Куда ни глянь, всюду бело: и стены изб, и ворота, и заборы… Черного места нигде не видно.

Как-то Аксинья Валдаева надела на себя старенький кафтан и, как бы догоняя ветер, побежала к Вирясовым — просто так, проведать. Едва вошла в избу, как следом влетела Варька Вирясова и сообщила новость.

— Скинули царя…

— Как скинули?

— Отрекся он…

— Другого поставят.

— И не надо.

— Чего не надо.

— Другого не надо. Может, войне конец будет.

Аловский поп Люстрицкий метался по всем шести комнатам своего просторного дома и ругал попадью. Та только сегодня созналась ему, что Женя, их вторая дочь, прошлой осенью забеременела от кого-то, пять месяцев тому назад уехала в Алатырь в гости к тетке по матери и там родила сына. Отец Иван и думать не смел, что та, которой он гордился, задерживается в городе по такому срамному поводу. Ясно, дочь в таком случае не обошлась без совета матери.

Священник возмущался, почему он должен узнавать о своем позоре позже всех. Попадья молчала, но было видно, что и она переживает за дочь, не раз, наверное, всплакнула в подушку; но когда батюшка заявил, что проклянет Евгению, не пустит вселенскую блудницу на порог, взорвалась:

— Ты чего тут разорался? Я те поору, тихоня! И ты, и дочь твоя — вы одного поля ягодки. Все выходки у ней — твои. Она в девках родила, ты же, как мирской бык, всю жизнь за бабами гонялся. Тебя кто на гумне с Марькой-работницей застал? Кто вокруг Ненилы Латкаевой гусем вышагивал? Перестань, говоришь? Давно бы перестала, да сердце болит: священник, руки твои, блудом оскверненные, миряне целуют. Вот тебе и не сотвори прелюбы…

— Ладно, ладно.

Слова жены отцу Ивану были хуже каленого железа. С тех пор он всячески воздерживался заговаривать с ней о дочери. Однако не сменил гнев на милость.

Постепенно укрепился в мысли, что дочь совратили — ее вмял в грязь какой-то аловский охламон… Вроде Гришки Вармалова по прозвищу «Белый Цыган». Этому токарю в таких делах — море по колено. Под усами едва пушок пробился, роста богатырского… Солдатки к нему валом валят: ни одну не обидит. А то и сам свое возьмет. В его ручищах и пикнуть не успеешь…

Однажды отец Иван видел, как он сграбастал молоденькую бабенку Варьку Вирясову, которая ненароком проходила возле сарая, где была мастерская Белого Цыгана.

— Что делаешь, непутовый, — пробовала отбиваться та, но Гришка Вардаев вмиг затащил ее в сарай. Отец Иван прильнул к щели в двери. Варька, чтобы не изойтись криком, закусила пучок соломы, отчего стала похожа на кошку с рыжеватыми усами. А когда поднялась, довольно потянулась на цыпочках, начала отряхиваться. И промурлыкала:

— На войну не годен, а с бабами воевать и цены тебе нет.

Отец Иван поспешил прочь, потому что страдал одышкой. Какой со скотов спрос? На исповеди, поди, будут врать. А как скажешь, что сам все видел?

И вот теперь отец Иван с ужасом представлял дочь свою на соломе, как белеют в полутьме ее ноги… Боже!.. И неужто вот так же, с такой же охотой в каждом движении?.. Убил бы!.. И пук соломы во рту… Нет, нет! Все не так было… Растоптали цветочек, в грязь вмяли…

Взглядывал отец Иван в зеркало, и казалось ему, будто он чахнет не по дням, а по часам. В конце концов решил поехать в Алатырь.