Должно быть, Надя давно приметила молчаливого парня, часто появляющегося возле ее дома. Как-то шла от колодца с ведрами, навстречу — Кузьма.

— Давай помогу.

Улыбнулась Надя, но коромысло не отдала: не пристало парню у всех на глазах бабью работу делать, да и что скажут, когда увидят…

В красное воскресенье парни с девушками гуляли в лесу. Девушки рядились «лесными девами», танцевали под тальянку. В стороне от всех прохаживался Кузьма, поглядывая на оплетенную зелеными ветвями лесную фею — Надю Латкаеву. На закате скинула она свой наряд — как будто вышла из зеленой тучки. Сама подбежала к Кузьме и спросила:

— Ты чего весь день смурый такой?

Кузьма собрался духом, робко притронулся к ее руке — и сам потом не мог понять, что вдруг сталось с ним, — сипло бухнул:

— О тебе думал… Замуж за меня выйдешь?

— Батюшке полтораста рублей на стол выложишь — отдадут за тебя и меня не спросят, — усмехнулась Надя.

— Накоплю и положу. А самой-то… самой-то за меня хочется?

Рассмеялась Надежда и прочь пошла.

Из-за нее, из-за Нади, и отказался Кузьма поехать на заработки вместе с Гурьяном. Решил, что и в Алове заработает кладку, боялся, вдруг уедет надолго, а Надя его ждать не станет; недаром говорят: с глаз долой — из сердца вон…

И когда прощался с Гурьяном, виновато отвел взгляд, крепко пожал руку и еле слышно сказал:

— Ну, доброй тебе дороги!

Больше года не был в селе старший сын Наума Латкаева — Марк. К его приезду отец построил для него каменную лавку с кладовкой: в задней половине окна заделаны железными решетками, а поперед них — двустворчатые ставни, двери тоже с решетками изнутри.

Марк приехал в городской одежде, — синяя, как предзакатное небо, сибирка с темной опушкой, пестрая бархатная жилетка, красная рубаха-астраханка, широкие плисовые штаны, сапоги гармошкой, замшевые перчатки, в грудном кармашке жилета — часы на длинной бисерной цепочке. Рыжая борода его была округло подстрижена снизу — тоже на городской манер; зато волосы — под горшок, а усы, как у запорожца.

Не забыл Марк и про жену Ненилу. И ей привез городские наряды.

Взглянув на ребенка, которого Ненила кормила грудью, Марк не нашел в его чертах ничего своего, но промолчал, и лишь когда уже был навеселе, — отец вволю угощал его водкой, — подошел к колыбели, перевел взгляд с дочери Кати на жену, а потом снова на дочь, отошел и многозначительно пропел:

Лавка Марку понравилась — просторная, много места для товара. Побывал в других лавочках в Алове, высмотрел, что там в продаже. Неделю спустя отправился в Алатырь и привез оттуда такой товар, какого в селе ни у кого не было. А над дверью в лавку повесил вывеску. На ней белилами на черном фоне было выведено:

Привез он в числе прочих товаров и булки, называемые французскими. Но в Алове их почему-то никто не покупал. Тогда Марк порезал их и высушил, а на бумажке написал химическим карандашом: «Сухори гля чаю». Но покупатели все равно их не брали. В его лавке им нравилась одна шипучка. Даже дед Наум пристрастился к ней и тянул с превеликим удовольствием. Марк записывал каждый приход отца в лавку: «Тятька снова вылакал бутылку — 5 коп.».

Пруд, обсаженный ветлами, даже не рябится. Тихо, тенисто, прохладно. Налетит откуда-то, будто стая воробьев, ватага ребятишек, пощебечет, искупается — и снова тишина. Художник Софрон Акантьевич Иревлин отдыхал на берегу, под кустами, спасаясь от зноя. Он было задремал, когда услышал шаги. Прохожий с котомкой через плечо задержался возле Иревлина и спросил густым голосом:

— Приятель, как это село называется?

— Митрополие… Да это ты, Гурьян?! Здорово, красавец! Какими сюда судьбами?

Гурьян ответил, что направляется из Алова в Петербург. Подработать. Отец ни в какую не отпускал, но он все равно ушел. Просил у тятьки денег на дорогу, но тот не дал.

— Это не беда. Тут ведь Вахатов. Ступай к нему в артель, деньжат поднакопишь… Здесь церковь строят. Побольше, чем в Алове. Работы хватит. Ну, а я расписываю… Дел по горло. Тут хорошо платят — село-то волостное… Ну, и тебе с полным карманом веселей будет путешествовать.

— Пожалуй, верно.

— Ступай к Парамону. Вот по этой дорожке… За кусты завернешь — церковь увидишь. Прямо к ней и ступай. Не доходя до церкви увидишь…

С пригорка, где работала плотничья артель, раздавалось визжание пил, нестройное перестукивание топоров.

Вот и настала пора валить косой росные травы, шевелить-ворошить ароматное сено в прокосах, копнить и вершить стога.

Накануне Платон Нужаев отправился в лавку Пелевиных.

— Чего тебе? — спросил его Мокей, пожимая руку.

— За косой пришел.

Лавочник достал с полок несколько кос и бросил на прилавок, наполнив помещение звоном.

— Ты мне жестянки не выбрасывай, — проворчал Платон. — Достань одну, да теребинскую.

— Достану, сперва припаси два рубля.

— Кажи товар… Вот эта мне подходит — настоящая.

— А ты мужик с понятием.

— Нужда заставит…

Нужаевым в этом году требовалось припасти много сена. Поднакопили деньжат и купили сначала лошадь, а потом и корову. Четырех девок растил Платон, пока же с его шеи слезла только Василиса — позапрошлой зимой вышла замуж и уже родила первенца. Носит его нянчить к матери на весь день.