— Чтоб шайтаны с тебя шкуру спустили! Где моя медаль?

— Постыдись! — урезонила его бабка Оря. — Чужих людей постыдись. Какие слова говоришь? Шайтаны!.. Тебя сотским выбрали, людей на ум-разум должен наставлять, а ты последними словами ругаешься, колода деревянная…

— Бу-хуу-ум! Ладно, колода я деревянная, но медаль-то где? Она вот на этом колке должна висеть.

— Внук твой ее на улицу таскает — играет с ней.

— А кто за ним должен смотреть?

— Смотрелки у меня слабы стали.

Бухум махнул рукой и миролюбиво проговорил:

— Ладно… Хлеба мне приготовь, староста сказал: «Иди в кутузку, садись на три дня».

— Вечером пойдешь туда, после бани.

Бухум начал готовиться к отсидке. Нарубил на трое суток табаку, разыскал кремень и кресало. А когда с улицы вернулся Илюшка, строго спросил:

— Где моя медаль, ты знаешь?

— Знаю, дедуль. Принесу сейчас.

Подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, внучек выскочил из избы и через полчаса вернулся с бляхой.

— Вот, на, нашел, — протянул он деду бляху. — Ты мне за это чего дашь?

В Алове в баню ходят сначала мужики. Бабы дольше моются, им — после. Вдоволь напарившись, дед Бухум пришел из бани в бабьей рубашке, придерживая руками закатанный подол.

— Чевой ты, Орина, никакого размера не признаешь? Зачем мне такая длинная и разноцветная — сверху красная, снизу синяя?

— Вай, свою дала!.. Извиняй, старик. Печаль попутала. На тебе твою — замени в сенях.

Собираясь в кутузку, Бухум повесил на шею бляху, отмыв с нее кирпичную пыль, отрезал от каравая на судной лавке толстый кусок, посолил его покруче и сунул в карман кафтана. Жена в это время сеяла муку в открытой подклети.

— Баба-другиня, где моя палка?

— Охохонюшки!

— Чего там квохчешь? Я ее всегда на свое место ставлю.

— Нешо ты один живешь? Я ее поутру в собаку бросила. Около навозной кучи поищи. Наверно, туда отлетела… Нашел?

— Нашел… Слухай, я в погреб куру положил на снег. Ты ее пожарь утречком и с Илюшкой ко мне пришли.

Всю ночь не сомкнул Бухум глаз в кутузке — воевал с клопами. Слушал, как в тишине ночного часа бьется сердце графской паровой мельницы под Поиндерь-горой. Днем ее стук еле слышен, но едва уляжется дневной гомон, шум мельницы становится как бы громче — стучит, стучит, стучит — и до одури надоедлив этот ее однообразный, неживой стук. Чу! Бухум прислушался.

«Тук-тук!»

Кто-то в окно настукивает.

— Кто там?

— Не спишь, дед Бухум? Это я, Исай Лемдяйкин.

— Тебе чего, сынок?

— И мне не спится. Рассказал бы чего-нибудь. Потом пойду, хоть щепку у соседа стащу — душа сразу на место станет. Тогда, пожалуй, засну.

— От привычки своей никак отвыкнуть не можешь?

— Сам попробуй денек не соврать — понравится?

— Как ты проведал, что я здесь?

— Нюх у меня такой. Рассказал бы чего-нибудь.

— Загубишь головушку при таком твоем ремесле.

— Уж это точно — не по-людски помру.

— Дверку снаружи отопри.

— Могу. Знать, убежать надумал?

— Нешто маяться тут три ночи? Днем свое отсижу.

Рано утром семья Нужаевых в пять серпов жала рожь на дальнем поле. Когда всплыло над лесом солнце, все направились к Мачехину ручью завтракать. Из земли бил маленький родник. Чья-то доброхотная рука вырыла вокруг родничка водоемчик, похожий на огромный котел. В этот колодец, почти полный холодной воды, влили целый кувшин кислого молока — и хлебово было готово.

Не успел Тимофей погрузить в забеленный колодец свою щербатую, обгрызенную ложку, как из глубины выплыла лягушка-старица с добрую варежку. Старик небрежно смахнул ее на бережок.

— Не мешай, кума.

И спокойно принялся хлебать. Все засмеялись, а Тимофей невозмутимо добавил:

— Ведь не жала с нами, нечего и лезть.

Лягушка упала на спину и беспокойно засучила лапками, будто хотела ухватиться за воздух.

— Пузо у нее, как у нашей попадьи, — засмеялся Купряшка.

Наконец одной лапкой лягушка уперлась в стебель хвоща, перевернулась на живот, прыгнула в сторону и пропала в осоке.

Дорога полого спускается к Суре, как бы раздвигая по сторонам обрывистый берег. На одной из крутых обочин чернеет вход в землянку перевозчика. Рядом полянка, посреди которой, возле обгорелого пня, немолчно потрескивает костер; в пяти саженях от него — старый дуб со сломанной вершиной, в зеленом венке из листьев на оставшихся ветвях.

Из землянки на четвереньках выполз перевозчик Вавила Мазылев, распрямился, почесал пятерней седую длинную бороду и нехотя крикнул: