Пахло свежескошенной травой. Этот запах воскресил в памяти Ростислава Максимовича далекие воспоминания. Прошло много лет с тех пор, когда он вместе со своим товарищем, с которым учился в Александровском военном училище, приехал в отпуск к отцу в имение. Сколько лет ему тогда было?.. Двадцать один год. Столько же, сколько сейчас — брату…

— Ты чему улыбаешься? — спросил Евгений.

— Так… Вспомнил… В твои годы я тоже приезжал сюда. Отец еще был жив… Дела давно минувших дней, преданье старины глубокой.

— Так уж и глубокой! Ты не старик.

Ростислав Максимович промолчал и улыбнулся. Вспомнил, что вон на той полянке, на берегу озера, в те давние годы стоял цыганский табор. Он с товарищем приехал в этот табор, их окружили со всех сторон…

Лизали черноту неба языки костра, плясала молодая цыганка, бренчали монисты на ее высокой груди, и весь табор хлопал в ладоши и ликовал:

— Эх, Маша!

— Золотая совесть наша!..

До поздней ночи пели и плясали для них цыгане. Не те цыгане, которые поют в «Никольских воротах» или «У Яра», а кочевые, не ведавшие никогда ни кабацкой, ни ресторанной оседлости. Он с товарищем не скупился — совал в смуглые и цепкие руки то монеты, то бумажные деньги. В тот вечер много пили…

Проснулись рано утром. Над поляной стлался густой туман, лохмотьями повисая на кустах, на ветвях деревьев. И в первую минуту после сна он не поверил своим глазам: лежит на траве, над ним — открытое небо. А ведь ложились под пологом шатра!.. Где этот шатер? И где цыгане?.. Может быть, ему приснился сон?.. Поеживаясь от утренней свежести, поднялся с земли, — товарищ дрых на траве, положив под голову фуражку, с которой была снята кокарда.

— Слушай, — растолкал его Ростислав Максимович. — Кажется, мы все на свете проспали: и деньги свои, и лошадей, и цыган!..

— Ну и пусть… — Товарищ перевернулся на другой бок. — У меня не голова на плечах, а сплошная боль… Радуйся, что счастливо отделались. — И улыбнулся, мечтательно закрыв глаза. — А Маша была хороша!.. Не девка — костер!

— Ищи теперь ветра в поле.

И теперь, вспомнив, как брели они в усадьбу с помятыми после попойки лицами, Ростислав Максимович подумал, что тот давнишний вечер с запахом дыма костров, с цыганскими песнями, с отчаянным перезвоном монист, — тот вечер навсегда врезался в память. Что бы сделать приятное для брата?.. Надо, чтобы и ему надолго запомнились отпускные дни в родовой усадьбе…

Остановились возле паровой мельницы.

Ростислав Максимович прошел в контору. Навстречу из-за стола поднялся техник Торопыгин — длинный малый с тщательно набриолиненными волосами, зачесанными назад.

— Как наши мукомольные дела идут, Филат Федулович?

— Здравствуйте! Очень даже неплохо идут дела.

Поговорив немного о делах на мельнице, граф как бы невзначай напомнил, что завтра воскресенье и хорошо было бы, если бы завтра на пчельник мог приехать мордовский хор — мужики и бабы, — да чтоб оделись как положено; лучше собрать всех к вечеру, но засветло; каждый получит по рублю…

Торопыгин кивнул и взял протянутую двадцатипятирублевую ассигнацию. Выйдя на улицу, Ростислав Максимович шумно вздохнул и сказал брату, поджидавшему у фаэтона:

— Ну, а теперь — на пчельник!

После их отъезда Торопыгин сразу отправился к кирпичных дел мастеру Потапу Алямкину. Плечистый, с длинной, всклокоченной бородой, мастер встретил желчным голосом:

— Чем обрадуешь, господин анжинер?

— Только-только граф приезжал…

— А меня он за человека не почел?

— Тебе он через меня наказал…

Выслушав наказ, Алямкин ухмыльнулся:

— Что ж, сделаем. Я такими игрушками и раньше играл. Мужиков на себя беру, а Лепетуха голосистых девок и баб найдет.

С утра пасечник Корнил не находил себе места: вот-вот должен приехать граф, — о его приезде Корнил слышал вчера от управляющего имением. Поутру пасечник оделся во все новое — белая холщовая рубаха, небесно-голубые порты с белыми полосками, новые, будто лакированные, темно-желтые лапти вкупе с чистыми портянками. Он знал, что барам нравится такая одежда на простолюдинах.

Вот наконец и тройка. Пара карих, а меж ними сивый, словно белая береза среди лип.

— Ну, здравствуй, наш Назарыч! — приветственно молвил граф Ростислав Максимович, спрыгивая с подножки фаэтона. — В гости к тебе нагрянули.

— Милости просим, ваши сиятельства! Добро пожаловать!

Подпоручик сразу же накинулся на воду, принесенную помощником пасечника, — пил прямо из ведра.

— Потерпели бы малость, ваши сиятельства, — неуверенно отговаривал его Корнил. — Пущай бы чуток отогрелась вода. Не дай бог — простынете.