Захар, который, как поговаривали, за всю свою жизнь ни разу никому не улыбнулся, молча слушал жену, но сердце его тяжелело обидой. Не мог он простить отцу, что тот отлучил его от хозяйства. И теперь вот плывут, плывут денежки через Назаровы руки, мимо него, Захара. Назар-то рад-радехонек, гордый ходит, даже прикрикивает по-хозяйски. На старшего брата прикрикивает, как на работника! Срам! Но все это до поры до времени. Уж он, Захар, найдет какую-нибудь зацепочку, отомстит за такое к себе отношение — по гроб помнить будут…

Долго не находил он такой зацепочки. Случай помог…

Однажды, приехав на побывку, Андрон никого не застал дома, кроме своей жены Лесы, — остальные в овине колотили лен. Леса была на год старше мужа, но выглядела древней старухой, нравом кроткая, если когда и роптала на свою долю, то лишь про себя. Она обрадовалась мужу, села на коник и принялась рассказывать:

— Сижу однажды ночью, Андронушка, сон меня не берет, и слышу — потолок трещит, ну, чисто горит. Утром гляжу — в той вон щели головой вниз вырос белым узелочком круглый гриб. Ох, матушки, не к добру! Не ходи ты, Христа ради, к той потаскушке Барякиной.

— Ты что, старая карга, рехнулась, что ли? Нашла о чем калякать. Или ревновать вздумала? Слышать не хочу!

Заплакала старшиниха. Накинув на плечи пиджак, Андрон вышел из избы. Со всех сторон села стучали вальки, колотившие лен: так, так, так, так… Будто подтверждали слова жены.

Андрон сплюнул и решил поехать в Зарецкое.

…Из овина Захар вернулся домой пыльный, насквозь пропахший дымом, и перво-наперво спросил у матери, почему она плачет.

— Да побил меня старый дурак, — сквозь слезы пожаловалась бабка Леса. — Уж я-то про него все знаю. Зачем, думаешь, он в Алово приезжает? Не нас повидать, а с Улькой, с мельничихой, позабавиться. А долго ли до беды? Подкараулит его Елисей — душу ведь вынет. Он ведь как медведь, Елисей-то…

Блеснули красивые Захаровы глазищи. Вот оно что! Ну, настал час!.. Вон как все просто получается… Шепнуть надо мельнику, а дальше все само собой пойдет.

Но Елисей, вызванный Захаром на свежий воздух, не сразу поддался. Долго хмурил свой низкий, медвежий лоб, а потом сказал, что слухи — они и есть слухи. Вон Роман Валдаев навсегда прослыл душегубом. А почему? — болтовне поверил. Но уж коль он, Елисей, убедится во всем этом собственными глазами, — уж тогда…

— Что ж тогда? Ты того… Отец он мне. Проучить бы, да и все.

— Покажу им плант… А может, сказать отцу твои слова. А?

— Ты что? Рехнулся?

— А что, змеиная душа, боишься?

— Из дому выгонит с одним крестом.

— Ладно уж, пошутил. Однако не ожидал такого планта. Надо подумать…

Черные вороньи тучи носились над экономией и зловеще кричали:

— Ка-ар!

День напролет кричат вещуньи, будто кличут беду, и графу был до одури противен этот издевательский крик:

— Ка-ар!

Он приказал уничтожить все вороньи гнезда в парке.

— Не к добру, Листар, закаркало воронье, — говорила в людской избе Палага, одетая горничной. Накличут на этот дом бог весть какую беду.

— Нам-то что за дело? Ты — горничная, вот и печалься.

— А знаешь, управляющий, этот Лихтер, он ведь уговаривал графа нанять меня вышивальщицей.

— И охота была вышивать на бар? Пусть берут Ненилу Латкаеву.

— За деньги же. Холст ихний, нитки — тоже. Днем в горничных, а ночью — вышивать.

— А спать когда будешь?

— Уж как-нибудь… Надо же деньжат подкопить. Домик купим.

— Это, пожалуй, ничего.

— Плохо ли.

— Дай тебе бог здоровья, добрый человек.

— Боялась, ты заупрямишься, не согласишься. А скажи-ка, Листар, старая барыня на тебя поглядывает? Уж я все вижу!..

— Нонна-то Николавна? Да ты в уме? Какой из меня для нее полюбовничек? — Листар рассмеялся. — Старая барыня, как гитара бесструнная. К тому ж черствый хлеб после сладкой лепешки невкусный.

— И мед горчит. Все мы, бабы, из одного теста. Теперь я это знаю.

Ба-бах! — снова выстрелили в саду по воронам. Вздрогнув, Палага проворчала:

— Как начали с утра, так и по се не могут успокоиться.

— Дело для бездельников нашлось.

Когда утром Ульяна принесла мельнику завтрак, он строго, набычившись, посмотрел на нее и спросил:

— Что долго не рассказываешь про Андрона?

— Не слыхала ничего.

— А я вот слыхал! Слыхал, что он за твою юбку цепляется.

Ульяна капризно выпятила губки, отчего на сердце мельника сразу посветлело, и он готов был простить ей все — и что было, и чего не было.