От стука и грома у Гурьяна сразу заложило уши. Ад кромешный вокруг! Подошел Авдей и крикнул на ухо:

— Повесь свой номер вон на ту доску!

Гурьян не столько расслышал, сколько понял по губам, о чем сказал ему кузнец. Такой шум и треск вокруг — оглохнуть можно! И впредь Гурьян смотрел не только за руками Авдея, но и за его губами, стараясь уловить, что от него требуется.

Каждый удар молота словно отталкивал время назад, и Гурьян не заметил, как наступил час обеда. Громогласный грохот сменился сверхъестественной, еще более оглушительной тишиной, разом подступившей со всех сторон. Его слегка пошатывало от усталости и непривычной скорости работы. И, заметив это, Авдей успокаивающе сказал:

— Ничего, и со мной в первый день так было. Тут любая скотина взбесится. Но ты ведь — человек, ты привыкнешь. Айда обедать.

У выхода из цеха их поджидал Будилов.

— Повезло тебе, браток, — сказал он Гурьяну. — К Авдею в напарники попался… Он у нас парень что надо!

В четверг на той же неделе Гурьян ходил в ближайшую бакалейку за обрезями к обеду. Пришел оттуда, глядит: Ванюгин сидит, припав головой на руки, лежащие на наковальне.

— Что с тобой, Авдей Касьяныч? Не голова ли болит?

Кузнец устало посмотрел на подручного.

— Да нет, приятель, — здоров я. Только надоело все: каждый день одно и то же, одно и то же… Муторно… Обрыдло!.. Ладно, мне сам бог велел маяться. Но ты зачем сюда? В своей кузне ты хоть плату за работу сам назначал. И деньги — все твои. А здесь что? Наделаешь добра на красненькую, а получишь от хозяина синенькую…

— А там и синенькой не получишь…

— Оно и верно… — кивнул Авдей. — Послушай-ка, напои ты в субботу людей. Бросят Липатом звать.

— Думал отцу деньжат послать.

— Пошли, коль останутся…

В день получки к Валдаеву подошел мастер с незажженной папироской во рту и спросил:

— Спички есть, Липат?

— Я не курю.

— Скоро научишься, — проворчал Канавин, отходя от новичка и подходя с такой же докукой к другому.

Гурьян рассказал об этом Ванюгину. Тот рассмеялся.

— Не так ты ответил. Надо бы сказать: «Я, Конон Ионыч, не курю, но спички всегда при себе ношу». Ступай, купи коробку спичек, положи в нее бумажный рубль и отнеси старшему мастеру, иначе с работы выгонит.

В конторке Канавин сидел один. Гурьян помялся перед ним и неуверенно проговорил:

— Давеча по нечаянности положил в карман коробок ваш, Конон Ионыч. Простите великодушно.

Мастер взял коробок и деловито сделал на нем какой-то знак карандашом.

— Чудак ты, Липат. Не для себя ведь собираю. Есть начальники повыше меня. Они тоже жить хотят…

А вечером в трактире пропивали «привальные». В разгар веселья мастер Лимней Раскатов затеял разыграть в «лотерею» свой новый портсигар. Билеты продавал по полтине. Гурьяну же сказал:

— Безбожникам не продаю. На храм не жертвуешь.

— В понедельник исправлюсь.

В воскресенье Варфоломей вызвался показать Гурьяну город. Они позавтракали в ближайшей кухмистерской. Потом колесили по Питеру, — где пешком, где конкой. Город уже не казался Гурьяну дремучим каменным лесом, в котором, как мнилось еще недавно, стоит сделать шаг в сторону от товарища, — и сразу же заблудишься. Каждый дом был не похож на другой, как не похожи друг на друга человеческие лица.

Товарищ взял его под руку и повел к подъезду трехэтажного зеленого дома. Поднялись по широкой лестнице на второй этаж, и Гурьян поразился: они оказались в залах, заставленных столами и полками, на которых теснились склянки с прозрачной жидкостью, а в тех банках, — ну и ну! — человеческие уродцы; тут же — чучела двухголовых тварей; на стенах — картины с изображением диковинного зверья.

— Кунсткамера, — объяснил Варфоломей. — Музей.

Наглядевшись на редкостные уродства, Гурьян потащил товарища к выходу.

— Айда отсюда. Нашел куда привести!

— Разве неинтересно?

— Теперь всю ночь не усну — в глазах все это мерещиться будет. Нашим бы аловцам показать такое! Глазам бы не поверили!..

Ажурные чугунные решетки оград, всадник на вздыбленной лошади, гранитные берега реки, диковинные звери с человечьими лицами — все удивляло и поражало Гурьяна.

— Нравится тебе город? — спросил Варфоломей.

— И во сне такого не видывал.

Варфоломей облокотился спиной на гранитный парапет набережной и вдруг странно заговорил, словно читал молитву:

Гурьян удивленно взглянул на него:

— Складно сказал. В книге прочел?

— В книге. А ты читаешь хорошо по-русски?

— Лучше, чем говорю. Я читать люблю.