Мальчишки смотрели на нее с испугом и недоумением. Кто она, эта красивая женщина, одетая не по-мордовски? Чего хочет от них?

По сторонам аллеи — зеленое кружево ветвей. Трепетали под легким ветром листья, как шелеги [17] на пулае, — так же трепетно билось сердце матери, когда она гладила щеками грязные, в цыпках, ручонки своих детей.

— Господи, пощади меня! — взмолилась Ирина Павловна, запрокидывая голову. На секунду она зажмурилась, представляя себе деревенскую жизнь сыновей, и ей стало страшно. — За что ты, боже мой, жестоко наказал меня, послушную рабу твою?

Страх застыл в глазах близнецов. Хотелось убежать, спрятаться где-нибудь в кустах и сидеть, сидеть там, пока она не уйдет. Может, женщина подумала, что они украсть что-нибудь пришли?..

Еще немного времени, и Ирина Павловна, быть может, приняла бы опрометчивое решение, но в это время малыши со страху одновременно вцепились зубами в ее руки, и она отпустила сыновей. Боль вернула ее к действительности.

— Пожалей меня, Меркуловна, — с ума сойду…

Старушка сквозь слезы предложила мальчикам:

— Ну, пойдемте… пойдемте со мной.

Братишки дружно зашагали за ней, оглядываясь на странную тетю, которая на прощание протянула им по одинаковой красивой, хрустящей бумажке и наказала:

— Берегите, это — деньги. Отдайте только дома.

А дома не было конца расспросам: откуда взяли столбянки, кто дал? Молодая была женщина или старая? Что она говорила? Неужели не поняли ни одного ее слова?

Никто из домашних не скрывал своей радости.

На первом же базаре Платон купил карюю кобылу.

Предзимье выдалось недоброе.

Земля тверда, как кость, трескается от холода, словно морщинами покрывается, а снегу нет и нет. Появится тучка, посорит белой крупкой, будто скупая старуха из щепотки посолит, — и тотчас скроется за горизонтом.

Пришло время, полное тревог и забот, радостей, ожиданий и разочарований — в селе начались свадьбы.

Давно радовалась Улита Шитова, заметив в сыне перемену, знала его зазнобушку, но сделала вид, что все ей внове:

— Не женить ли нам тебя, Кузьма?

— И то, пожалуй.

— Куда сватов засылать?

— К Латкаевым.

Но метил в зятья Латкаевым и Глеб Мазылев. И случилось так, что в один и тот же вечер к Науму заявились сваты от обоих женихов. В переднюю вышла Надя и запричитала:

Наум Латкаев приосанился, одобрительно оглядел дочь и, погладив бороду, повернулся к гостям.

— Вот что, гости, я вам скажу: того назову сватом, кто больше положит на мой престол кладки.

Шитовы переглянулись. Глеб Мазылев подтолкнул своего отца Вавилу, тот откинул полу своей романовской шубы, достал из кармана три бумажки и с пристуком положил на стол:

— Полтораста.

— Сто шестьдесят лобанов кладу, — гордо взглянув на соперников, проговорил Иван Шитов.

Но Вавила ухмыльнулся и подкинул к своей кладке еще одну полусотку. Шитовы невольно попятились к двери.

В Алове новости — добыча волости. На улице Кузьма повстречался с Аверьяном Мазуриным. Тот улыбнулся и сочувственно положил другу на плечо свою лапищу.

— Тяжко?

— Куда как легко…

— Тогда самый раз в кабак идти.

Опьянев с непривычки, Кузьма облокотился на мокрый стол и, опершись на ладони висками, затянул унылую песню. Сам Аверьян петь не умел, но любил слушать, и если голос певца ему нравился, забывал все на свете. Вот и сейчас надкусил он полый огурец — да так и застыл.

Рыжая лопоухая собачонка целовальника по кличке Не-Скажу, стоя на задних лапах, служила перед Кузьмой. Ей, знать, тоже понравилась песня. Кузьма улыбнулся собачонке.

— Вино пьешь, Не-Скажу?

Собачка виновато вильнула хвостом и помотала головой.

— Не пьешь. И я в последний раз глотнул. Не нравится…

Успокаивал Аверьян Кузьму: мол, живши-бывши найдет себе другую.

— Может, она вернется? [18] — задумчиво спросил Кузьма.

— Пес их знает, этих баб.