— Тогда остановите это, — говорю я с нажимом. — Если вы расскажете правительству о том, что по-настоящему происходит в Программе, они положат этому конец.

— И здесь у меня возникает дилемма, — говорит доктор, складывая руки под подбородком. — Как и все, кто работает на Программу, я нахожусь под запретом о разглашении — я связан контрактом, который деает им право забрать мои воспоминания — стереть абсолютно все, если я нарушу соглашение о конфиденциальности. Только они на этом не остановятся — не при моем уровне допуска. Они подвергнут меня лоботомии. В Программе считают, что некоторым возвращенцам и другим, таким, как я, уже нельзя помочь. Когда пациента возвращают в Программу, его подвергают обследованию. И если стирание памяти не подействует, ему делают лоботомию. Это — последняя надежда в остальном безупречной процедуры. Вот как в Программе поддерживают стопроцентные показатели успеха.

Риэлм берет меня за руку, но я едва ее чувствую. Как будто моя реальность расползается по швам.

— И тогда что? — спрашиваю я слабым голосом.

— Личность уничтожается целиком и полностью, и их переводят в закрытые учреждения. Они просто исчезают с лица земли, дорогая. Растворяются в воздухе.

Нет, это слишком жестоко. Слишком жестоко, чтобы быть правдой.

— Как это возможно, чтобы разумное человеческое существо поступало так с другим? Как это может произойти в цивилизованном мире? — спрашиваю я.

— А раньше они так не делали? — спрашивает доктор. — Многие годы назад, когда доктора не знали, как лечить душевнбольных, они проводили шоковую терапию, а в самых тяжелых случаях — лоботомию. Они протыкали дыры в мозгах, мисс Барслоу. Человеческие существа — жестокие создания. Мы разрушаем то, чего не понимаем, пока не уничтожаем это. Эпидемия заставляет мир сосредоточиться на душевных болезнях, но представление о них извратили — их рассматривают как то, что следует бояться, а не лечить. Боюсь, в этом случае вы не найдете общественной поддержки. Мы в самом центре эпидемии, которая убивает наших детей. Вы и не представляете, нсколько далеко мир готов зайти, чтобы остановить это.

Он прав. Я знаю, что он прав, но все, чего я хочу — закричать ему в лицо, что он лжец. Хочу, чтобы прибежал Джеймс, крикнул «Ерунда!» и ударил его в лицо. Но этого не происходит. Наоборот, к мне подбираются ужас и одиночество, чтобы поглотить меня.

— По сравнению с теми, кого они сумеют спасти, мы не имеем значения, — говорит доктор Причард. — А если я обращусь в прессу, если малейшим образом дам понять, что я больше не на стороне Программы, они нейтрализуют меня. А до этого мне нужно закончить свою работу.

Я поднимаю на него взгляд. В глазах у меня туман от слез.

— И что это за работа?

— Таблетка, — говорит он. — Та, что может противостоять действию Программы и предотвратить стирание. Она называется Лекарство.

Я перестаю держать Риэлма за руку и сразу смотрю на Даллас. Она не выказывает никакой реакции, только крутит дред вокруг пальца. Боже. Пожалуйста, ничего не говори, Даллас.

— Мне нужно найти лекарство, — говорит доктор Притчард. — Я хочу подвергнуть его анализу, чтобы воссоздать. Если я смогу предотвратить стирание других людей Программой, оно вовсе не потребуется.

У меня пересыхает во рту, и я чувствую себя, как будто на меня направлен свет прожекторов. Он знает, что Риэлм дал мне таблетку? Поэтому он здесь?

— Допустим, вы вернете все воспоминания, — тихо говорит Риэлм. — Не все смогут справиться с ними — что вы сделаете, чтобы они не стали кончать с собой?

Доктор слегка сощуривает глаза, оглядывает Риэлма с ног до головы.

— Люди так же будут умирать, сынок. Я не могу утверждать обратного. Но после того, как мы возвратим первоначальные воспоминания, мы будем лечить депрессию традиционными методами и сделаем все возможное. Мы проработаем болезненные темы, а не станем избгегать их.

Я не могу поверить в то, что слышу. В том, что он говорит есть смысл, но я боюсь, что он только притворяется. Нет, я уверена, что он притворяется. Но как он может говорить все это и не понимать, что это правда? И опять же, как доктор узнал о таблетке? Риэлм говорил, что эта — последняя, а в Программе думали, что она уничтожена. Кто тут больший обманщик — Риэлм или Артур Притчард?

— Они пытались, — говорю я, глядя на доктора Притчарда. — В самом начале они пытались лечить обычными методами. Почему я должна поверить, что у вас будет по-другому?

— Проблема в том, что они не… я не уделил лечению достаточно времени, чтобы оно было эффективным. Мы двигались вперед слишком быстро. А теперь пришла пора расставить все по своим местам. Полагаю, что Программа сама по себе нагнетает давление, что приводит к попыткам суицида. Вы живете в пароварке. Это неправильно.

— Нет, — соглашается Даллас, притягивая наше внимание. — Но расскажите мне о той таблетке, которую вы ищете, Артур. Откуда она взялась? Я слышала только слухи.