— Но я же сотрудничаю, — говорю я слабым голосом, — я же рассказываю им…

— Они получают от тебя ту информацию, которая им необходима, а потом ты все равно окажешься здесь. Как и все остальные.

Я моргаю, чувствую, как слезинка стекает с щеки, капает на ногу. Я в ужасе, в шоке, мне больно от того, что Аса показал мне. Я не знаю, что так делать. И мне так страшно, что я даже думать не могу.

— У тебя есть неделя, — говорит Аса, — до того, как они привезут тебя сюда. Чем дольше ты сможешь придерживать информацию, тем больше времени ты купишь для себя. Я просто хотел, чтобы ты знала, что стоит на кону, Слоан.

Неделя. Жить мне осталось неделю. Как можно осознать это и не скатиться в совершенное безумие? И что он хочет, чтобы я сделала? Я просто не смогу выбраться отсюда. Это как будто еще одна форма пытки.

— Зачем ты привез меня сюда? — шепчу я, глядя на затылки, на опущенные плечи, на пустые души.

— Тут есть кое-кто, кого, я думал, ты захочешь увидеть.

Джеймс. Я подскакиваю в кресле, ищу его глазами, но мне в кожу ту же впиваются ремни. Пожалуйста, нет. Пожалуйста.

Аса наклоняется ко мне — его щека совсем рядом с моей — и показывает на один из стульев в другом конце помещения. Судя по профилю человека, я вижу, что это старик, и не могу сдержать вздох облегчения, потому что это не Джеймс. Обработчик отворачивается, а его щетина колет меня.

— Они подавили восстание, — шепчет он. — Но Джеймс и Майкл Риэлм бежали, и теперь вся надежда на то, чтобы покончить с Программой, находится в твоих руках и руках твоих друзей. Я просто хотел, чтобы ты знала, как мало вам времени осталось, чтобы придумать, как это сделать.

Джеймс в порядке. О, Боже, Джеймс бежал. Но мое облегчение тут же сменяется ужасом — я смотрю на того человека на стуле. И узнаю его.

— Артур? — зову я его, а голос у меня садится от страха.

Аса встает и толкает мое кресло ближе к нему. Не веря своим глазам, я смотрю на него, на его седую бороду, морщинистую кожу. Под глазом у него пластырь, а по щеке, по седой щетине, на грудь стекает тонкая струйка слюны.

Я плачу.

— Артур? — снова зову я его и надеюсь, что он выйдет из этого состояния, посмотрит на меня. Но он не реагирует. Он смотрит в никуда и ничего не видит. Ничего не понимает. Артур Притчард мертв, в его тело осталось тут, чтобы сгнить.

— Простите, что не верила вам, — плачу я. — Мне жаль, что они сделали это с вами.

Я вытягиваю пальцы, как будто могу дотянуться до него, но Аса откатывает кресло.

— Нам нужно идти, — мрачно говорит он. Пока мы идем к двери, я не отрываю гляз от Артура, и мне жаль, что тогда я не повела себя по-другому. Теперь-то на что мне надеяться? На что мне надеяться, если в Программе подвергли лоботомии своего создателя?

Глава 3

Аса молча закатывает мое кресло в офис доктора Беккетта, ставит его в центр и уходит, оставив меня одну. Я вся трясусь — у меня перед глазами до сих пор стоит бессмысленное выражение лица Артура Притчарда. Для нас он больше ничего не значит. От него ничего не осталось. Через неделю, если только я не придумаю, что делать, это случится и со мной.

А с Лейси тоже так было? Была ли она похожа на Артура? Так же пуста? Я чувствую, что вот-вот заплачу, но, всхлипнув, моргаю, стараясь прогнать слезы. Руки у меня все еще связаны, так что я не смогу вытереть лицо до прихода доктора Беккетта. Мне нужен план. И нужен быстро.

Позади открывается дверь, и я, глубоко вздохнув, жду, пока доктор не усядется за стол, напротив меня — пока он идет, он изучает меня взглядом. Выглядит он так же, как и раньше, только теперь, когда я знаю, на что способны в Программе, я его по-настоящему боюсь.

— Здравствуй, Слоан, — добродушно говорит он. — Как ты поговорила с Даллас?

Даллас. У нее, скорее всего, осталось еще меньше времени, чем у меня. Кто знает, может, сегодня утром ей уже сделали лоботомию.

— Хорошо, — говорю я, улыбаясь и плотно сжав губы. — Она больна, но вы еще можете помочь ей.

Доктор Беккетт кивает сам себе и садится в кресло, раздумывая над моими словами.

— Это — твое мнение как эксперта?

Мне не нравится его сарказм, но я сдерживаю себя.

— Я не эксперт, но я видела депрессию. И знаю, что в глубине души Даллас хочет жить. Думаю, вы сможете спасти ее.

— Интересно, — доктор снова открывает папку с моим делом и что-то быстро записывает на листах белой бумаги, сложенных там.

— Похоже, что со вчерашнего дня у тебя сильно изменилось настроение. Кто в ответе за эту чудесую перемену?

— Сестра Келл, — отвечаю я. — Она рассказала мне, почему попросила ухаживать за мной и почему работает в Программе. Что я могу сказать? Это произвело впечатление.

Беккетт смеется и отодвигает от себя бумаги.

— Так, значит? — говорит он. — Ну, Слоан, извини, но сейчас я на это не куплюсь. Правда это или нет, но к лечению мы подходим очень серьезно и не можем просто положиться на твое слово. Мы должны продолжать, и, как мне представляется, у тебя есть два варианта: либо ты добровольно отдаешь свои воспоминания, либо мы их забираем. Знаю, конечно, что ни один вариант не кажется привлекательным, но поверь, первый — лучше.