— О, а я ему пепси как раз принесла, — вырвалось у Кати злорадное, и она, услышав, как скрежетнули зубы бабы Даши, телепортировалась к двери эфирной. За ней приглушенно ржал Тимон – опять хренотень из тырнета смотрит. Оранжевый плафон «onair» не горел, так что можно было заходить.

— Привет, — сказала она, расправляя снятый плащ на «плечиках» и цепляя оные на вешалку. Пакет с бутербродами и газировкой поставила на стол, прямо рядом с пультом. Тимон не обратил внимания ни на это, ни на то, что Катя вообще вошла – слезящиеся глаза перебегали с одного монитора на другой, огромные наушники делали его похожим на здорово мутировавшего чебурашку. Пальцы чебурашки барабанили по клавиатуре. Катя помахала рукой перед его лицом, и оно сначала немного вытянулось в недоумении – наверное, решил, что просто в глазах рябит, и только через пару секунд повернулось к ней. Подняв палец в жесте «одну минутку!», свернул окно на одном мониторе, выделил несколько треков из списка в окне второго, пробежал пальцами по клавиатуре, стянул наушники – волосы вокруг ушей были мокрыми.

— Здорово, Лизок, — Тимон потянулся за своей электронной соской.

— На фига тебе это? Совсем бы уж бросил.

— Слушай, мать, а ты Серому это говоришь? Он-то обычные курит.

— Толку-то. Вот ты и поговори. Сплошные, мол, плюсы

— Ага. При его скупердяйстве-то. Удушится. В натуральном смысле. — Тимон пустил струйку пара. — Там тебе конвертище такой пухлый принесли. За тебя расписаться пришлось. Этот хрен из почты полчаса мозг сушил: не положено, не положено. А сам, небось, на тебя посмотреть хотел. Так что, хоть Фильку и пришлось попросить вмешаться, всё ж таки спас-то я парнишку от морального потрясения.

— За медалью – к Шойгу, — сказала Катя. — Давай, выметайся.

— Ты чего, обиделась? Да, кстати, займи пару штук. — Тимон замялся, испытывая неудобство.

— Да, мелкий мужик у нас на радио, — решила отыграться Катя. Хотя, решила она, Тимон-то прав: она столько раз видела в чужих глазах разочарование при первой встрече. — Держи, — она вытащила из бумажника пару купюр, свернутых между визитками на крайний случай. — Где конверт-то?

— В столе. Сейчас я…

Он потянул ящик на себя, и Катя скисла – хлама там добавилось, и разгребать эту помойку придется опять ей. Тимон запустил в ящик обе руки – на пол посыпались скомканные салфетки, сигаретная пачка, несколько оберток от шоколадных батончиков. К большому пухлому конверту прилип розовый расплющенный шарик жвачки. Тимон отодрал его и швырнул обратно в ящик. Катя вспомнила, с каким выражением на лице баба Даша выжимала тряпку.

Конверт был странный. Никаких типографских надписей, только несколько криво наклеенных марок и черт-те как расположенных данных что получателя, что отправителя, так что попало оно по назначению не иначе, как только благодаря тому, что радио «Шанс» было на слуху. Ну, и личной заинтересованности почтальона поглядеть на ту самую Лизу. Судя по количеству штемпелей и прямоугольных штампов адрес не значится и адресат выбыл, письмо добиралось долго. Так что хвала настырным поклонникам, решила Катя, поддевая ногтем клапан конверта. Внутри, она чувствовала на ощупь, было что-то вроде тетрадки или блокнота.

Ростов-на-Дону, ул. Портовая, …, Маше, отправить,

пр. Стачки, Шанс, КГБ, Лизе.

Буквы были нарисованы через трафарет, разрывы в буквах заштрихованы сначала так же старательно, как они сами, потом все торопливее и небрежнее, запятые и вовсе представляли собой такие лихие закорюки, что казалось, автор художества вошел во вкус – иначе почему этих запятых так много? Трафарет-не трафарет, а сортировочная машина уж точно задымилась, подумала Катя. Электронным мозгом не понять. И представила вид женщины-сортировщицы, пришедшей на помощь машине. Выражение лица у сортировщицы было, как у бабы Даши.

Это «Шанс»? – да. КГБы – твоя передача? – да. Может, писака просто не курсе, что именно с «ы», а может, просто поленился – ишь как старался, полручки изрисовал. Ты – Лиза? – ну, вроде как. Профессия у меня такая – Лиза. Так распечатай – и все дела. Ой…

Часы на мониторе показывали без двух шесть. Катя сунула конверт в сумку, пакет с провизией повесила на ручку кресла, и, усаживаясь, повернулась к томящемуся Тимону:

— Или топай или помогай. Блин, диски забыла. Придется по-вашему. Щас, поздороваюсь, подожди полминуты, - поднесла к губам палец. Тимон кивнул, и включил микрофон. На пульте загорелся красный прямоугольник. Катя придвинула к себе микрофон на гибкой штанге. Красный огонек пульта отразился в ее глазах, и Тимон, заметив это, вздрогнул.

2

Перед восьмичасовыми новостями Катя прокрутила рекламный блок, нашла файл с наговоренной Тимоном пятиминуткой новостей, и, когда часы на мониторе показали, что пора, отправила новости в эфир. Достала конверт. Как Тимон ни уговаривал распечатать при нем, ушел не солоно хлебавши. Встряхнув послание, смещая тетрадку внутри к краю, оторвала с другой стороны полоску бумаги.

Вытянув из конверта толстую тетрадь в клеенчатой, шероховатой на ощупь, обложке, раскрыла. Буквы, разнокалиберные и разномастные, чуть расплывались; не удержавшись и понюхав титульный лист, Катя чихнула: пахло одеколоном. От ярких красок в глазах рябило, потому заглавие Катя восприняла как галлюцинацию. Несколько раз с силой сомкнула и разлепила веки. Не помогло:

Машрумы и как их пользовать применит-

ельно странного человечества !?.

Однако, для прикола слишком уж тщательная подготовка, решила Катя, глядя на это и предполагая, что название не несет никакой смысловой нагрузки – наверное, автору художества просто сочетание цветных буковок понравилось, дети ведь иногда просто срисовывают слова, не представляя, что значат все эти загогулины. И это еще дикое сочетание знаков в конце.

Машрумы. Что-то такое… Блин, да грибы же, сообразила она, и, свернув тетрадку, приотпустив, но придерживая пальцем косую стопочку листов, смотрела на мельтешение страничек. Что-то такое о грибах Аленушка вчера толковала. Помрёшь, мол, от грибов или что-то в этом роде. Так это что, она, получается, прикалывается? Ну, судя по ней, вряд ли способна накатать такую телегу. Да нет, не успела бы просто. Заранее? – бред, изощренно чересчур. Хотя кто этих психов поймёт. Рисунки эти ещё. Гадость. Ладно, хоть чтивом обеспечена, да и занятно. И не дрожи, прекрати, слышишь. Так, не реветь, не реветь, сказала. И всё же заплакала. Как ни желала она рассматривать тетрадь как розыгрыш, не срасталось. Ей стало страшно – тетрадь возникла перед ней в день, который и без того не задался, и нелепо предполагать, что осветится содержимым послания хоть чуть. И сон тот жуткий… она думала, что умирает, и последним, что она ещё видела, было нечто влажное, матово лоснящееся, со сморщенной шляпкой уродливого фасона, нелепо кокетливо свернутой набекрень, шляпкой, покрытой сочащимися кремовой слизью рваными порами и белесыми бородавками, пульсирующими, будто готовыми лопнуть. Вдруг это напряглось, дрогнуло, и через мгновение опало, выплеснув из рваных трещин в разорванной шляпке мутную жидкость с черными вкраплениями, похожими на маковые зерна.