Она долго терзалась сомнениями, как потактичнее убедить Пашу, что ей просто необходимо наставить ему рога. Она боялась причинить Пашеньке боль, но не желала прожить всю жизнь с растущей собственной, под одной крышей со вдруг ставшим совершенно чужим человеком. Она потеряла покой и ходила с красными от недосыпу глазами – во сне её нечто подзуживало к убийству, и, просыпаясь от удушающего, рвущегося из груди крика, она боялась повернуться и обнаружить рядом холодный труп. Сны были настолько реалистичны, что пару раз, вырвавшись из кошмара, она вставала с постели и шла к телефону, вызывать милицию. И орала дурным голосом, когда Пашенька сонным голосом интересовался, что это она опять бродит, чертова лунатичка. Она осторожно ложила трубку и, задыхаясь одновременно от ужаса несовершенного и сожаления об этом, изображала на лице страх и жаловалась на плохой сон. Потом наступало самое страшное – он взлезал на неё с обреченной поспешностью и, торопливо полапав, втыкал член в ее сухое влагалище, и ухмыльнувшись, приняв её болезненный стон за возбужденный, дернувшись несколько раз, кончал. Скатываясь с неё, привычно спрашивал: Тебе было хорошо?
– она привычно кивала, и, когда он уже через секунды засыпал, давала волю душившим ее слезам.

Аленушка решилась в ту ночь, когда Паша был особенно гадок. Он вылизывал ее тело своим шершавым языком, терся членом о ее живот, и длинными пальцами вытворял такое, что Алена и впрямь возбудилась, испытывая потребность в ласках все более изощренных, и казалось, что Паша улавливает ее посылы. А он кончил ей на живот. И, приподнявшись над нею на вытянутых руках, идиотски подмигнул. Алена почувствовала, как ее обволакивает липкий туман ненависти. Когда Паша уснул, положив ладонь под голову и с этой своей улыбочкой на заросшем щетиной лице большого ребенка, Аленушка встала, плеснула воды со стоящего на прикроватном столике стакана на поднятую с пола ночнушку, старательно вытерла живот, гадливо морщась. Ее замутило. Она метнулась в санузел и выплеснула содержимое желудка в маленькую ванну. Немного полегчало, но голову разламывало болью. Алена открыла кран, умылась ледяной водой, промокнула лицо полотенцем. Пошатываясь, прошлепала нагишом в кухоньку, включила свет и в задумчивости застыла у шкафчика, украшенного переводными картинками. Распахнула дверцы. Каких только приправ не сыщется на кухне опытной хозяйки, подумала она и принялась расставлять на столе жестяные баночки. Она делала это под гипнозом воспоминаний, беззвучно шевеля губами, про себя проговаривая извлекаемые из глубин памяти слова. Руки двигались словно сами по себе, и через пару минут Алена не без удивления воззрилась на пиалу, на дне которой оказалась большая щепоть спроворенного порошка землистого цвета. Она потыкала пальцем субстанцию и кивнула одобрительно. Пашенька по утрам пьет кофе. Ну, придется осуществить его мечту – кофе в постель. Она поставит на хохломской подносик турку и чашку, рядом разместит блюдце с разрезанной вдоль булочкой с кусочками масла и ложкой меда внутри.

Аленушка разбудила мужа поцелуем в отвратно вздымающуюся под простыней плоть, и поставила поднос ему на живот, улыбаясь с нежностью и думая, не слишком ли она выглядит наигранной. Пашенькины глаза вспыхнули любовью и благодарностью. И ни тени подозрительности. Он проглотил свой завтрак, быстренько трахнул супругу, принял душ и умчался на работу. Где и скончался от инфаркта, такой молодой, перспективный партийный работник, плохой любовник и неспособный к детопроизводству муж.

Алена не ощущала за собой никакой вины. На похоронах не смогла выдавить из себя ни единой слезинки и, близкая к истерике, тщилась подавить приступ смешливости. Видимо, следы внутренней борьбы проявились внешне, так как ее поведение насторожило соболезнующих сослуживцев покойного, равно как и родственников его же, но вскорости, как случается, скорбящие, напившись за поминальным столом, забыли о подозрениях, а еще через какое-то время распоясались до распевания песен и травли анекдотов. Вдова не пожелала потерпеть такое скотство в квартире, все еще наполненной воздухом, которым дышал усопший – она им прямо так и сказала, - и выпроводила. Поминальщики отправились по домам, оскорбленные и недовольные. Однако с заверениями в понимании глубины ее горя.

7

Аленушка сняла с комода фотографию в кособокой, смастеренной Бенькой, рамке. Машенька улыбалась с фотки, и волосы, застывшие в момент съемки огненным всполохом, казалось, едва заметно развеваются. У Аленушки были большие виды на эту рыжую сумасбродку. Жаль, Маша не вполне ей доверяет и потому не до конца откровенна, и любой предлог ищет, чтобы развить из него проблему, достаточную для прекращения отношений, так что приходится изощряться, стараясь не выходить из себя и сдерживать желание всыпать соплячке по первое число. Неразумная, не соображает, от чего отказывается. Или впрямь не понимает, чего от нее хотят. Не будешь же говорить в лоб: давай, мол, вместе работать. Хотя попробовать не мешало бы – девка-то хоть куда, и суть ее партнерских обязанностей должна понравиться.

Может, Благодать на нее повлияет благотворно. Была надежда на настойку, но по Машкиным словам выходит, не пьет она уже ее. Конечно, корешка тартула было маловато, и Алену глодали сомнения, и вот они неприятным образом разрешились. Проникнуть в Машино сознание было проблематично, как пытаться разглядеть содержимое комнаты через замочную скважину, но все же достаточно для того, чтобы, шагнув однажды вниз с крыши многоэтажки, девушка решила, что делает это исключительно ради собственного удовольствия. Ну, это только для примера, конечно.

Накануне Аленушка предупредила будущую – никто же не запрещал надеяться – компаньонку насчет появления в Благодати этой Кати. Алена явственно почувствовала Катино стремление попасть туда, а поскольку звезда эфира не могла до самого своего визита к Алене знать о существовании села, колдунья решила, что всему виною ящик, непостижимым образом внедривший в сознание толстухи собственное Аленино стремление побывать в селе, куда Маша направлялась по счастливой случайности. Узнает заодно, как там Паня поживает, да и поживает ли вообще, или, как её мать да бабка, легла в домовину и дремлет. Была бы радостной весть о кончине карги, но, как Алена помнила, у той одной из излюбленных фраз была не дождетесь.

Хлопнула дверь. Бенедикт умудрился выбраться из кладовки. Тот еще чистюля – парашу ему поставила, а он, стервец, таки вышел. Замок-то сам ставил, вот и сковырнул запросто. Стервец, подумала Алена беззлобно.

Войдя в кладовку, подошла к прибору, провела рукой по шероховатой крышке, потом размотала провод в красной тканевой изоляции, и вставила вилку в розетку. Ящик загудел едва слышно, и от этого низкого гула зазудели пломбы в зубах. Алена провела по ним языком. На передней панели ящика медленно загорелась продолговатая зеленая лампа и, как показалось Алене, уставилась на неё, как настороженный глаз циклопа. Аленушка, не удержавшись, пощелкала всеми тумблерами подряд, покрутила верньеры – те проворачивались с удивительной легкостью, будто ящик и впрямь был пуст. Алена улыбнулась почти счастливо. У нее сегодня праздник, и никуда она не пойдет. Сейчас она откроет бутылочку коньячку, нарежет сыру и яблок, а когда Бенька выйдет-таки из туалета, они посибаритствуют, смакуя дорогущее пойло и проникаясь ощущением собственной тайной значимости. Из прорезей в боковых стенках прибора показались вроде как струйки копоти, однако запаха горелого не ощущалось, зато разлился аромат затхлой воды и мха. Алена выдернула вилку из розетки и попятилась к двери, приложив ладонь к ширящемуся в немом крике рту и размазывая вокруг него морковного оттенка помаду.

— Что ж ты, блядь разрисованная, наделала, — сказал Бенедикт, в грудь которого Алена, пятясь, уперлась спиной, и все сучила ногами, не понимая, что только ковер зря протирает. — Тем лучше, — присовокупил Бенедикт. — Одной чокнутой меньше. Дура. С-с-споди-и-и, какая же ты тупоголовая дура.

Развернув Алену лицом к себе, шлепнул по щеке – женщина тупо отстранилась.

Щупальца темного тумана с неохотой втягивались сквозь щели обратно, внутрь прибора. Может, пронесет, подумал Бенедикт, обматывая прибор красным шнуром и одергивая руки, когда провод с шипением касался щелей ящика. Он оглянулся через плечо – Алена, в своем размазанном макияже похожая на бухого клоуна, все еще не пришла в себя. Глаза ее смотрели будто сквозь Бенедикта, но знакомого чувства копошения коготков в своей голове он не ощущал – она и вправду была в шоке. Пощелкав перед ее лицом пальцами, Бенедикт сплюнул: бесполезно. Задрав ковер, вытащил из комода допотопный – размером с книжку – диктофон, и молоток. Несколько раз взмахнув молотком, разбил эбонитовые верньеры, сгреб осколки на пол, потом склонился к отверстиям, из которых торчали стержни креплений, и остался доволен – ухватиться было не за что. Стержни внутри не крепились, а проворачивались в чем-то, чью природу мог объяснить разве что проф Жмыхов, вот только сам профессор давно уж взошел молоденькими липками в том месте, куда попал в качестве удобрения.