И согнулся пополам в выворачивающем наизнанку жутком кашле. Ощущения свои он мог сравнить только с теми, что испытал после первой в жизни затяжки. Панкрат вздохнул, жалея, очевидно, не столько Ивана, сколько пропавшую зазря сигарету.

Неожиданно перед ними открылось не то болотце, не то скатывающееся к этому печальному состоянию озерцо.

— Умыться б тебе, — прогундосил старик, будто оправдываясь. — Да штаны смени – вона, изодрал все да изгваздал. Я видел, там у тебя в сумке есть.

— А что, тут дамы водятся? — поинтересовался Иван неожиданно высоким тоном, не придав значения ни этому, ни тому, что старик рылся в его вещах.

— Почти.

— Что, «почти» водятся?

— Почти бабы, — пояснил старик.

— В таком случае, я «почти» и умоюсь. Долго еще идти-то?

— Теперь-то уж нет. Пришли почти.

— Опять «почти». Я жрать хочу! — вскричал Иван. Может, удастся подстегнуть перечника напоминанием об еде. Ивану было неведомо, насколько простирается забывчивость старика, но он допускал, что и она виной тому, что кожа на скулах Панкрата натянулась так, словно тот месяц голодал…

…хотя тело в весе прибавляло. Ну да, так оно и было – старикан раздавался вширь, и шитая-перешитая рубаха, до того болтавшаяся на нем, как на вешалке, теперь с треском натягивалась на напрягающихся мышцах. Если Иван после предложения старика умыться подумал, что это было бы и в самом деле неплохо, то теперь желание отшибло начисто. Он во все глаза смотрел на вновь молодеющего Панкрата – теперь уже, наверное, в большей степени Петра, - и здорово опасался того, что может случиться с ним самим.

Он провел рукой по волосам, и, взвизгнув, отдернул руку – вместо короткого ежика голову теперь украшали длинные патлы. Он имел такие, намеренно мытые как можно реже, лет так в пятнадцать-шестнадцать, изображая из себя этакого нечесаного рокера, с толпой таких же пытающихся самоопределиться малолеток гоняющего на старой «хонде» по ночному городу. Он и курить-то тогда же начал. Потом был вермут…

Вдруг, тяжким мешком, навалилась жалость к самому себе, настолько гнетущая, что дрожащие ноги стали подгибаться, и он начал падать. Субъективно он воспринимал своё падение долгим парением, погружением в густую студенистую массу, дряблой линзой искажающую форму предметов, заставляющую те совершать плывуще колышущиеся движения, до того размеренно умиротворяющие, что навевали дрёму, и хотелось погрузиться в сон под эту выраженную расплывчатыми зрительными образами колыбельную. На внутренней стороне отяжелевших век причудливый танец переменчивых предметов становился всё более понятным, наполнялся смыслом, и Иван уже недоумевал, как он не мог сообразить, что… Тело соприкоснулось с землей, как со тщанием взбитой периной. Поворочавшись на ней, в ней, Иван свернулся калачиком, подложив одну руку под голову, другую просунув между поджатых к груди коленей, и на этом будто отключился.

4

Может, я и в самом деле испытываю их терпение, - подумала Маша. После деревянного елдака папаша вряд ли еще чем позабавит. Придурок. С родственниками я попала. Куда ни кинь – все с прибабахом. Ну и ладно. Отоварюсь травкой – и домой. А с ними – будь что будет. Тоже мне, искатели приключений. Если какие тайны и откроются, то не здесь. В лесу – да, возможно, и очень даже вероятно. Так почему бы их не обломать…

Они ввалились в комнату.

Там много чего интересного было: от длинных, составленных в один, столов, покрытых разномастной и разноразмерной клеенкой, до решеток на окнах. Нет, не тупо сваренных из арматурных прутьев, какие мы видим на первых этажах хрущоб, и уж конечно, не кованых, что оберегают покой хозяев особняков. Здесь были решетки, сплетенные из толстых, гладких, навроде то ли тополиных, то ли ивовых веток, и нужно было обладать немалой силой, чтобы изогнуть и сплести их с такой мнимой небрежной легкостью и диковатым изяществом. Впрочем, диковатым или нет, Маша украсила бы таким плетением свою квартирку, если Вадик не станет возражать.

А он ведь не станет, верно?.. Маша посмотрела на него долгим многозначительным взглядом, и его краем уловила полыхнувшие злобной ревностью глаза Любы, этой сопливой блондиночки, обиженная рожа которой бледной луной возникала в размышлениях Маши, связанных с Вадимом. Брр… да еще эта кровища на столах. Потеки на покрывавших их клеенчатых скатерках были явно не кофейными. Бурые потеки запеклись размашистыми росчерками.

— Ну, и кого он здесь потрошил? — дрогнувшим голосом поинтересовался Шурик, глядя на похожее на огромную лохматую запятую пятно.

— Да крысок же, небось, — предположил Вадим.

— Про каких крыс вы всё время талдычите? — спросила Люба настороженно. — Говори сейчас, а то я тебе ночью устрою.

— Странный ты способ шантажа выбрала. Вроде, от исполнения мужского долга я никогда и не уклонялся особо. Если я правильно намек понял. Да, и если уж и впрямь в масть, то предупреждаю: трахай меня до полусмерти, а не расколюсь. Вот.

— Может, руку он просто поранил, — сказала Маша, зная, что говорит полную чушь, но как бы со стороны наблюдая, как слова сами вылетают из ее рта. — А кровь сразу не замыл.

— Ага, — с сомнением кивнул Шурик и, потянувшись рукой к очкам, одернул ее.

Вадим подошел к одному из столов, задрав покрытую бурыми художествами клеенку, взялся за круглую ручку выдвижного ящика:

— Здесь посмотреть. Что ищем-то – знать бы.

— При виде этой кровищи я вообще соображать не могу, — скуксился Шурик наигранно и положил ладонь поверх Вадимовой. И, словно обжегшись, отшатнулся, схватив ладошку другой рукой, когда заметил, с какой гадливостью поморщился Вадим – будто слизень его коснулся.