В Пырхоти обретаются огромные рыбины – тяжелые шлепки по воде пугающе отчетливо слышны ночами, заглушая даже вой той бедной собаки. Я стараюсь думать, что это именно рыба резвится, и пытаюсь открещиваться от воспоминаний детства, говорящих о том, что в реке отродясь ничего крупнее красноперки не водилось. Ну, по крайней мере, так говорил отец. Сначала я был слишком мал для того, чтобы меня отпускали на речку, а потом как-то неловко самому было перед сверстниками за то, что не умею плавать, и я даже придумал болезнь – аллергию на речную воду, именно на речную, поскольку эта оговорка допускала возможность купания в колодезной без опасения покрыться страшной коростой. Теперь-то вспоминаю, что у всех пацанов находились какие-то отговорки на предложение пойти искупнуться, и рассказы Кольки да Сеньки представлялись мне выдумками чистой воды, ну, речной, коль на то пошло. Выходит, никто из нас, выросших пацанов, не смог бы с уверенностью ответить, водилась ли в речке рыбешка. Не говоря уж о русалках.

Русалки. Снова кружат свой кошмарный хоровод в моей голове, сужающийся хоровод разверстых пастей, зловонных, влажных, бездонных.

Я и со стороны реки двор огорожу – ни одна тварь не пролезет. Буду плескаться в полуметре от них, но оставаться таким же недосягаемым, как в детстве, в родительском доме, на лугу или еще где, но никак не на берегу Пырхоти и не в лесу.

Я готов унижаться, просить и умолять. Никогда особой гордостью не отличался, а тут и вовсе этого чувства лишился.

Противно самому перед собой, гадко и тошно. Однако куда отвратнее воображать русалок, шумной гурьбою прибывших в гости на обед, главным блюдом которого являюсь. К веселью и домовой, наверное, присоединится – «хозяин», как называет его Паня. Я не видел его, однако существование сего персонажа подтвердилось сегодня утром – перед дверью я нашел чашку, ту самую, что запропала после того, как я, воспользовавшись Паниным советом, налил козьего молока и положил сверху кусок хлеба. В пропаже чашки я винил отцовскую кошку. Теперь же в чашке лежала голова котенка. Я понял так, «хозяин» намекает, пора его подкормить.»

2

Иван провалялся в лесном домишке почти сутки с того момента, когда хилая дверца хибары Петропанкрата распахнулась и явила кошмар во всей его уродливой красе.

— Я подушку ему подкинул, сорвиголовкой набитую, — сказал Петр – Панкрат.

— Это что, наркота местная?

— Чего?

— Опьяняет?

— А-а-а, — протянул старик понимающе, и почесал голову, вызвав отступление парня, которому не улыбалось нахватать вшей. Хотя, - добавил он про себя, - поздняк метаться.

— Так что, рубанет его твоя подушка, что ли?

— Не, отрезвит малость. Укорот даст.

— А почему он именно на тебя напал?

— От тебя ж духами за версту несет, а ему противно это, и опасно даже…

— Это одеколон, — зачем-то поправил старика Иван и, проведя ладонью по щеке, поднес к носу, понюхал. Запах еще держался, что было удивительно – «потная спираль», повисшая в избенке, была настолько мощно закручена, что избавиться от вони помог бы разве что хороший пожар.

— А нету никакой разницы, — пробурчал старик.

— Дед, может, мы его совсем, на хрен, отравим? У меня в сумаре дезодорант, вроде, есть.

— Папироской лучше угости. Меня.

— Да травись, — Иван, пожав плечами, протянул пачку сигарет. Старик цепко за нее ухватился, вырвал из Ивановой руки и расплылся в улыбке, обнажив зубы цвета грязного песка.

— Спасибо, племянничек. Сто лет не курил. Первый-то запрещает, ну, если не под дымососом. — Глаза старика сузились подозрительно: — Ты ведь не скажешь, нет?

— Нет. Давай валить отсюда. Если ты и привык к такой скотской жизни, то наверняка после того, как тебя едва не сожрали, изменишь свой подход к вопросу личной гигиены. Я тебе по такому случаю еще и сигарет подкину, так что давай, не нычь, кури спокойно. Лучше, как я понимаю, травиться постепенно никотином, чем быть разжеванным одномоментно. Знаешь, до меня пока не дошло, что тут за срань творится, и я хочу смыться, пока на этот счет не просветился.

— Так никто не мешает – просвещайся. Я, если чего, подсажу, что да как.

— Нет, ты не понял…

— Да всё я понял, не тупее других. Может, тебе и в самом деле в Елани-то делать и нечего? Даже если и так… я не определился… да всё равно ведь без меня тебе не выбраться. Ну никак, вот ты хоть пыжься тут передо мной, хоть тужься.

— Помоги, в таком случае, дед Панкрат. Я заплачу. По-моему, уже предлагал, — проговорил Иван поспешно, и запнулся, решив, что повторением своего предложения может старика обидеть. И обругал себя. В который раз.

— Деньги твои мне ни к чему, я говорил. В Елани тоже ларек закрыт. Опарыша-то давно не было, — сказал старик явную чушь. Наморщил лоб, прикрыл глаза ладонью, указательный палец со скрежещущим шуршанием ковырял слипшуюся прядь волос. Через минуту, для Ивана субъективно растянувшуюся на годы, старик вскинул голову: — Только после того, как Первый «добро» даст. Раньше и не помышляй. Отвечать-то мне потом, а я это люблю, как Тришка – твои духи. И не в страхе дело. В ответственности, да вам, молодым, не понять такого. Ну, уж такой я есть. Таким воспитали, и жизнь, и Елань. Потому и оставили меня здесь вроде как за сторожа, пока офицерики из отпусков не поприезжают.