Увы, я пока никак не могу разогнаться. Мне нужна мысль человека из народа. Предложенная Борисом тема, конечно, интересна, но исключительно в качестве фона чего-то глобального. Приятеля идеи вселенского масштаба волнуют тоже, но ровно настолько, насколько это даёт ему возможность безграничной личной свободы.

– Личная свобода - это свобода любви, возможность познавать мир без всяких ограничений. Если мужик внутренне несвободен, то он не свободен, прежде всего, в отношениях с прекрасным полом, - разглагольствовал Борька, оседлав своего любимого конька.
– Я не могу остановиться на какой-то одной женщине. Я всегда свободен в своём выборе.

Когда он начинал рассуждать о свободе выбора, мне становилось скучно - я знал, чем всё закончится.

– Вот ты свободен или нет? Можешь сказать?
– допытывался Борис, недоумевая, почему я до сих пор не женат.

В свою очередь я начинал злиться и скатывался к упрёкам:

– Вся твоя свобода - это свобода бросать одну ради другой.

Я всегда считал, что моё непостоянство с женщинами благороднее, чем у Бориса, потому что я не даю им надежды: не зову их замуж. Пока мне некуда привести даму. Да, к своей главной мечте как к некоему воображаемому футляру я подбирал подходящую скрипку. Иными словами, будет дом - должна быть и женщина в нём. Так что дело за малым - за футляром.

К моим упрёкам Борис относился равнодушно, а точнее, вообще их не замечал, продолжая подстрекать к творчеству. Я отмахивался от него, не зная, с чего начать. Дружбу с Борькой поддерживаю хотя бы из-за того, что с ним я почувствовал себя уверенным с женщинами, потому что он, кое-как получив среднее образование, уважал моё высшее, постоянно обращаясь ко мне с дурацкими вопросами. Интересовало ли его право водителя не выходить из машины, когда останавливает сотрудник ГИБДД, или право полиции просто так потребовать документы на улице, или ещё что-нибудь - обо всём этом он спрашивал с таким заинтересованным видом, как будто решал философски важный для себя вопрос: гуру я или не гуру. Борису наверняка бы льстило, будь я гуру, а мне льстило, что я могу им быть хотя бы в глазах одного-единственного человека, а посему старался не отнекиваться от бестолковых вопросов друга.

В этом мире всё примитивно до простоты: кто-то всегда для кого-то гуру, а у гуру обязательно должны быть ученики и адепты, и если первых - единицы, то количество последних может быть непредсказуемым и исчисляться до бесконечности. Но я неприхотлив, мне не нужна бесконечность, и моё честолюбие скромных размеров, так что в качестве адепта мне вполне бы хватило и одного Бориса. И можно обойтись без учеников, чтобы потом не грызла совесть, что всех их разбазарил.

На другом полюсе дружбы у меня был Глеб. Мы призывались в армию советскую, а покидали российскую. И это наложило на нас свой отпечаток. И до сих пор, как тень отца Гамлета, преследует и не даёт покоя мысль о том, что не защитили Родину, не уберегли. А через несколько лет увидели последствия этого. Тут и там замелькала красная шапочка Мадлен Олбрайт, которая стала разъезжать по Европе, склоняя её присоединиться к коллективному наказанию непокорной Сербии. В вопросе бомбежки Белграда мы с Глебом заняли противоположные позиции. Тогда я ещё не заметил "предательства", потому что слишком буквально понимал библейскую истину о заблудшей овце и пытался усовестить приятеля.

Это было как раз после первого развода Бориса, и, как сказал Глеб, не последнего. Мы тогда хорошо с ним посидели, благо жена Глеба пришла только под утро. Посмотрев на нас отсутствующим взглядом, она поджала губы и ушла спать. И я позавидовал ей.

Глава вторая

Борис

С городом, в котором мне довелось родиться, я подружился только в двенадцать лет. Случилось так, что на четвёртый год обучения я сменил школу. Но в роли новичка мне, к счастью, пришлось пребывать недолго - уже через два месяца я был своим в доску. И все благодаря Толстому. На уроке истории Толстый поставил под сомнение воссоединение Украины с Россией, за что получил идеологический кол от Археолога - учителя истории, патлатого и вечно неопрятного дядьки с неизменной указкой в руках.

Указка Археологу нужна была исключительно для того, чтобы стучать ею по нашим головам в те моменты, когда они вертелись во все стороны, но только не в ту, куда положено, а полагалось - исключительно в сторону доски. В течение примерно трёх лет, пока мы изучали историю нашей большой родины, на доске у историка всегда висела одна и та же карта. На ней Археолог умудрялся показать весь событийный ряд - от Рюрика до Николая Второго. И особенно упирал на воссоединение Украины с Россией, которое считал эпохальным. Про эту эпохальность Археолог напоминал почти на каждом уроке. Весь класс, за исключением Толстого, молча с ним соглашался, не имея доводов для возражений в виду недостаточной подкованности в данном вопросе. Толстый же всегда выступал в роли оппонента. Видимо, он что-то такое знал, раз находил в себе смелость возражать историку.

– Жили себе независимо, а потом зачем-то воссоединились. На самом деле независимость-то как раз и потеряли, - ерепенился Толстый.

Археолог, как правило, терялся оттого, что какой-то мальчишка позволял себе нарушать субординацию, и становился похож на мокрого воробья.

Так продолжалось некоторое время, пока я не решился вступиться за учителя. Мне было наплевать на "братские узы" - мне было жаль Археолога.

– Между прочим, когда Украина воссоединилась с Россией, мы стали непобедимы. А до этого нас все побеждали, - с жаром начал я отстаивать идею так называемого братства.

Воодушевившись поддержкой в моём лице, Археолог продолжал с ещё большим пылом:

– Да-да, именно поэтому мы и стали непобедимыми. Именно поэтому!

На перемене Толстый подошёл ко мне и презрительно пробуравил меня глазами. Я стойко выдержал его взгляд, попытавшись изобразить нечто подобное. И, кажется, переборщил. В таких поединках главное не сфальшивить. Иначе не будет эффекта: не напугаешь - могут высмеять, не допугаешь - получишь в нос. Толстый рассмеялся и толкнул меня в грудь...