Женщина вошла нерешительно, из двери показалась только её голова. Осмотрела глазами кабинет и молча уставилась на меня. Немного помолчав, робко спросила:

– К вам можно?

– Входите, не стойте в дверях.

– Здравствуйте, - вошла она уже вся целиком, уже уверенно. Медленно проследовала ко мне и встала возле стола.

– Я дочь репрессированных родителей, мне шестьдесят семь. Родителей арестовали, а меня отправили в детдом. Мы жили в квартире, её отняли у нас.
– И женщина назвала дом сталинской постройки в исторической части города, известный в городе как генеральский. Знакомая директриса-риелторша говорила, что там двухуровневые квартиры и четырёхметровые потолки.

– Когда я выросла, - продолжила она, - то стала собирать справки. Меня поставили на очередь. Родителей реабилитировали.

Я не знал, как ей можно помочь - она подсказала сама:

– Я уже была у семи адвокатов - никто не помогает.

– А у кого конкретно?
– спросил я, решив позвонить кому-то из них. Дело было с судебной перспективой. Закон обязывает обеспечивать жильём детей незаконно репрессированных лиц, впоследствии реабилитированных. Спрашиваю, к кому обращалась, набираю в лёгкие воздуха и набираю нужный номер:

– Слушай, к тебе такая-то приходила?

– А, реабилитированная? Да её уже все адвокаты знают. Она по кругу ходит. Она жила когда-то в генеральском доме, я видел документы. Больная она, понимаешь? Она лично показывала мне справку, а там диагноз конкретный: паранойя. Я узнавал, её поставили на очередь несколько лет назад. Короче, у неё на руках бумага с ответом, что в этом году квартиру ей предоставят. Но она конкретно в свой дом хочет, в генеральский. Понимаешь?

Понимаю, что опять купился, и генеральский дом тому причиной. Я бы тоже хотел жить в таком, может, в нём моя мечта бы, наконец, успокоилась и тихо пускала от счастья пузыри в подушку. Я только не хочу ходить по инстанциям со справкой на руках с диагнозом "Паранойя"...

– Я непризнанная потерпевшая. Мне нужен грамотный и честный адвокат, - женщина с густо накрашенными почти чёрной помадой губами произнесла это с вызовом, как будто потерпевшей не признаю её я.

Та-а-а-к. Что-то новенькое. Даже самому стало интересно, по каким именно признакам догадался, что это вариант "реабилитированной".

– Слушаю, - начал я, как всегда, с дежурной фразы, - какое дело у вас?

Надо было отправить её сразу уже упомянутым профессиональным приёмом. Этот приём я давно отработал, и сбоев он никогда не давал. Успокойся, читатель: не хуком и не в нокаут, а тем самым - задранным ценником. Но я уже спросил про дело, позвонив по телефону. Это была ошибка, за которую пришлось расплачиваться сорокаминутной потерей времени, пока женщина скороговоркой, без остановки, как будто боясь, что её могут прервать, рассказывала про своего участкового уполномоченного, который, по её словам, сфальсифицировал административный протокол, подделав её подпись, и отправил этот протокол в суд. Сосед-подлец, к тому же судимый за подделку водительских прав, научил участкового подделывать документы, что для неё ничуть не лучше грабежа и даже опаснее убийства. Когда сосед оскорбил её, она вызвала участкового, а тот составил протокол на неё, а не на соседа, потому что тот - его друг, и они с ним вась-вась. Судьи женщину оправдали, но уголовного дела никто возбуждать не хочет, и её кормят отписками. А участковый уполномоченный, этот прощелыга, разгуливает на свободе, в то время как должен сидеть в тюрьме, но он со всеми следователями тоже вась-вась - одним словом, рука руку моет. И длится эта история уже три года.

– В отношении меня совершён должностной подлог, мои права грубо нарушены, но потерпевшей меня никто признавать не желает, - говорит женщина.

Как мог, объяснил ей, что сначала надо возбудить уголовное дело.

– Вот именно, - соглашается она.
– Я и говорю, что я непризнанная потерпевшая.

– Вы работаете?
– интересуюсь.

– Нет, на пенсии. Я хочу, чтобы меня признали потерпевшей.

– Живёте одна?

– С мужем и дочерью. Был зять, но он ушёл, сказав, что ему у нас тесно. Но у меня большая квартира: четырёхкомнатная. Наверное, он не выдержал травли со стороны соседа и участкового. Теперь мы с мужем - в одной комнате, а дочь - в другой. А две комнаты свободны.

– Если принесёте документы, возможно, я попробую помочь. Это будет стоить...
– и я назвал цену.

– Спасибо, я подумаю, - вежливо и горделиво откланялась "непризнанная потерпевшая".

Через какое-то время, поделившись с одной своей коллегой-адвокатом историей клиентки со странностями, я выяснил, что она её знает лично. И подтверждает, что у женщины паранойя, хотя на учёте не состоит. От неё сбежал зять, но участковый действительно сфабриковал протокол на неё за мелкое хулиганство, правда, не знал, что на лестничной площадке есть видео. Когда это видео просмотрели в суде, то не обнаружили ничего, кроме того что женщина плюнула на дверь соседа, когда тот обругал её по матушке. Дело закрыли, женщину оправдали. На мой вопрос, как удалось отделаться от "непризнанной потерпевшей", коллега сказала, что объявила ей ценник, который был не по её пенсии. Безотказный адвокатский прием.

Иметь четырёхкомнатную квартиру и мучиться от того, что не признают потерпевшей - что может быть хуже? На этот вопрос мог ответить только сбежавший зять. А интересно, кабинетик она бы выделила, если бы я всё-таки взялся ей помочь? "Мало, - говорю я себе, - в нагрузку к кабинетику пришлось бы брать и дочку. Писалось бы в нём или нет, неизвестно, но диагноз мне был бы обеспечен, и нолики я рисовал бы точно". У всех несчастных, с которыми сталкивала судьба, существовало одно общее желание: в поисках справедливости ангелом-спасителем они хотели сделать почему-то именно меня. Я подумал, что эта всеобщая страсть, как и моя, есть ещё одна разумная форма жизни белковых тел и уже не материальная. О ней ничего не известно биологам, зато о ней хорошо осведомлены психиатры. Я только пока не знаю, как обострение в отдельно взятом населённом пункте и в отдельно взятой социально-гендерной аудитории связано с обострением моего литературного азарта. Но я понял, что моя страсть мало чем отличалась от желания добиться справедливости, пусть даже ценой собственного здоровья.

В чём различия между тетрадью и блокнотом, шариковой ручкой и чернильно-наливной, между голой женщиной, размякшей и расслабленной в парилке в бане и лежащей на операционном столе после введения ей дозы анестезии? Чем моя паранойя лучше паранойи всех этих несчастных, ищущих справедливость, женщин? Только тем, что за мою страсть где-то там, в преисподней, приготовлен ещё один круг ада, о котором не знал Данте, но пребывание в котором я описал бы с удовольствием мазохиста. Тем более что это не сложно. Надо всего лишь воспользоваться методом Бориса: вообразить себя сидящим в каком-нибудь котле с кипящей селитрой, представить себя задыхающимся от химической вони и почувствовать, как отслаиваются куски кожи и на глазах растворяются в биоминеральной жиже. И тогда я обречён стать развлечением для чертей, подручных дьявола, а каждый из обречённых хочет быть оригинальным. Но, увы: оригинальным не буду. По этой части Козерог меня уже опередил: он успел заявить о себе раньше и разлёгся под уютным тропиком от края до края - не согнать. Я пытаюсь дотянуться до винторогого, но после нескольких проб оставляю попытки. Столько гашиша мне не выкурить. И всё же вдохновение - это необъяснимая тайна из мира волшебного, мира параллельного, куда вход посторонним строго воспрещён.