«Смотри, не съешь их по дороге!» - думаю я, а вслух говорю:

– Цена стандартная: восемьдесят тысяч.

– Конечно, я выпишу чек.

– Как вам удобно, - отвечаю я любезно.
– Можно упаковывать?

– Да, я вам доверяю.

– Спасибо.

Пока толстяк выписывает чек, засовываю близнецов обратно в коробки.

– Вот, - Фарли, отдуваясь, словно только что пробежал пару километров, протягивает мне листок, исписанный нулями.
– Не могли бы вы послать этих красавцев прямо моему племяннику?

– Конечно, только дайте его адрес.

Толстяк снова принимается водить ручкой по бумаге. Кажется, это отнимает у него последние силы, поскольку он отдувается и пыхтит, как паровой котёл.

– Держите!
– говорит он, наконец, с гордостью протягивая мне результат своих трудов.

После ухода американца Мила заглядывает в кабинет, чтобы сказать, что явились рабочие с новой ванной, поэтому не соглашусь ли я пока где-нибудь погулять? Я отвечаю, что поеду домой.

– Присмотри за ними, - говорю я перед тем, как уйти.
– Чтоб ничего не прихватили. И жучков не оставили.

– Не беспокойтесь, господин Кармин. Если они даже каким-то чудом и сумеют сюда что-то пронести, я обязательно проверю после их ухода ваш кабинет сканером.

Дома я первым делом припираю Фёдора к стенке в надежде выяснить, где прячется Виктор, но дворецкий открещивается и вообще играет в несознанку. Тогда я требую подать обед, а сам отправляюсь в душ. Пока моё виртуально тело стоит под несуществующими струями, я выхожу из Киберграда и отправляюсь в настоящую ванну. Тёплая вода помогает расслабиться, так что даже не хочется вылезать. Но всё приятное, к сожалению, когда-нибудь кончается. Я должен вернуться в виртуальность и поработать над тем частями «Алефа», которые хранятся под паролем-идентификатором Кармина.

И вот я сижу в своём особняке перед терминалом, глаза у меня собираются в кучу, и тут звонит Мила и говорит, что в офис припёрся Фернен и хочет срочно со мной переговорить. Я отвечаю, что буду через полчаса, и, радуясь вынужденному перерыву, начинаю одеваться.

Когда я вхожу в офис, француз поднимается мне навстречу.

– Прошу в мой кабинет. Простите, что вам пришлось ждать.

– Я должен был договориться о встрече заранее.

Мы проходим в кабинет. Я сажусь за стол, Фернен - напротив.

– Мне необходимо с вами поговорить, - француз кажется взволнованным и возмущённым. Интересно, с чего бы? Неужели наш товар его не удовлетворил?

– Я вас слушаю.

– В утренней газете - я имею в виду французскую газету, конечно, - так вот, там написали, что во многих странах запретили ваш бизнес. Это правда?

– К сожалению, да, мсье Фернен.

– Но, я надеюсь, Киберграда это веяние не коснётся?

– Как знать. Впрочем, моя секретарша убеждена, что нет.

Фернен морщится.

– Эти женщины! Что они понимают?

Я пожимаю плечами.

– Интуиция. Если не верить в неё, то остаётся лишь надеяться.

Фернен беспокойно ёрзает в кресле. Мне странно видеть этого всегда невозмутимого человека в волнении. Неужели его выбили из колеи проблемы коллекционирования? Это кажется странным. А впрочем… у каждого свои слабости.

– Но ведь это глупо!
– восклицает Фернен.
– Запрещать то, что востребовано, то, что необходимо. Сколько можно заниматься формализмом? Ведь ясно как день, что мир изменился, и люди больше не покупаются на то, что когда-то казалось очевидным. Все устали от нравоучений. Желание независимости толкнуло человека на поиски своего «я», а такие устремления, как известно, всегда кончаются индивидуализмом и эгоизмом.

– Которые, в свою очередь, зачастую приводят к чрезмерно завышенной самооценке, - вставляю я, видя, что собеседника прорвало и понесло. Господи, зачем я сюда припёрся? Похоже, Фернену попросту надо выговориться, и я попал под раздачу.

– Потребность в самостоятельности нельзя отделить от желания власти - это два конца одной прямой, - говорит Фернен.
– Никто не хочет подчиняться, все хотят повелевать. Это потребность духа. Человечество находится на гране истерики, оно должно выродиться, чтобы прийти в себя, и чтобы выздоровление было полным, оно должно выродиться окончательно!
– Фернен достаёт из кармана носовой платок и вытирает проступившую на лбу испарину. Похоже, пламенная речь далась ему нелегко.

– То, что мир болен - мысль не новая, - замечаю я.

– Вы правы, но заболевание может длиться очень долго, прежде чем наступит кризис, а поставить диагноз вовсе не значит излечить.

– Вы считаете, это происходит именно сейчас? Я имею в виду истерику и вырождение.

– Ну, разумеется!

– Почему?

– Попытка избавиться от того, что уже существует, и есть свидетельство несостоятельности современного миропорядка. Я имею в виду атаку на ваш бизнес, предпринятую на государственном уровне.