Я был уверен, что голодный желтоглазый бог, несмотря на свое говорящее название, не является Богом, как, впрочем, и дьяволом. Это просто была очень голодная сущность, она как бы не имела отношения к миру, она только питалась им. Своего рода это был сверхмогущественный микроорганизм. По крайней мере, так мне казалось. Может быть, из-за встречи с подземными звездами.

Возможно, думал я, благодаря нашей поездке в Дуат какой-то другой мальчик, вроде Калева, не попадется на удочку этого существа. Это будет как спасти Калева, только хуже. Сублимация, как говорит мой психотерапевт.

В автобусе мы расселись по двое, и Леви пустил меня к окну.

— Тебе бы подумать над речью, — сказал он. — Мне помогает сидеть у окна.

— Да? Не далее как три месяца назад ты звонил мне в три часа ночи и утверждал, что тебе уже ничего не поможет.

— Я говорил про эпилепсию.

В "Грейхаунде" пахло резиной, бензином и чипсами. Я почувствовал то волнение, которое охватывает людей, редко путешествующих, мне захотелось метнуться Дуату навстречу быстрее автобуса, оказаться там сию же секунду. Саул о чем-то разговаривал с водителем, Лия и Вирсавия сели за нами, я слышал, как одна из них выдувает и лопает пузырь из жвачки.

— Эй, Шикарски, а у тебя член обрезан? — спросила Лия. Вслед за этим вопросом последовал болезненный пинок по ноге.

— Сама посмотри, солнышко, — ответил я. — А тебе зачем эта информация?

— Я слышала, в Дуате много жидов в шоу-бизнесе. Может, если ты сойдешь за своего, они дадут нам шоу получше.

— А, да. Мы выпьем по стопочке крови христианских младенцев, покажем друг другу свои обрезанные члены, и как-нибудь договоримся.

Автобус резко тронулся, и великая сила инерции толкнула нас с Леви к спинкам впереди стоящих кресел. Эли выглянул к нам.

— Макси, ты справишься? — спросил он строго, но улыбка тут же разгладила его лицо.

Я пожал плечами.

— Легко. Я умею делать из слов предложения, этого достаточно.

— Нет, я серьезно.

— Хотя из всех слов меня интересуют только два: неолиберализм и вагина. Первое разрушает, второе созидает. Бинарные оппозиции.

— Что ты несешь?

Я снова пожал плечами. Эли протянул руку и положил ее мне на голову, словно был сюзереном, благословляющим меня.

— Попробуй донести до них мысль. Ты же всегда хотел донести до людей какие-то свои мысли. Это ради Калева. Представляешь, как будет здорово, если его родители поймут, что он не убийца? Если его не будут ненавидеть.

Я подумал, что здорово было бы, если бы Калев завтра пришел в школу, и вырос, и прожил бы долгую, счастливую жизнь, умерев в окружении изрядно поднадоевших ему внуков. Но говорить об этом не стал. Эли единственный из нас сидел в автобусе один. И будет сидеть один еще очень-очень долго. Я приложил два пальца к виску, салютнул Эли.

— Нет проблем.

— Какая ответственность, а, Шикарски? — протянула Лия. Мне казалось, что я буквально ощущаю ее усмешку.

— А была бы ты более приятным человеком, солнышко, я бы разрешил себя обнять.

Ноготь Лии больно впился мне в руку, и я отдернул ее. Леви сказал:

— Просто не обращай внимания.

Некоторое время за окном пробегали домики, затем мы ехали вдоль железной дороги, и иногда нас обгоняли поезда, а потом по обеим сторонам шоссе протянулся лес. Мы играли тут летом, когда были совсем маленькими. Я, Леви, Эли и Калев. Уже года три лес нас не интересовал, но я еще помнил журчание речки, и причудливых больших жуков, которых мы ловили в банки, шаткие шалаши, которые называли гостиницами для бродяг и строили в количестве. По реке стремительно несся яркий мусор, и иногда мы старались выловить его, правда Леви в этом не участвовал. Все это было весело, и бессмысленно, и когда мы обедали, еда казалась такой невероятно вкусной оттого, что мы устали, и от того, как мы собирали ее, предыдущим вечером, в смешные рюкзачки.

Короче, это было настоящее, мальчишеское детство со всей его любовью к мусору, к диким, неизученным местам и к опасностям, даже если самой крупной из них была бешеная лисица, почтившая нас своим присутствием аж два раза.

О, эти счастливые летние дни. То, что после шестидесяти, когда я буду думать, придется ли мне мужественно бороться с Альцгеймером, останется у меня от того времени, которое я сейчас помню во всех подробностях. Мне нравились такие интенсивные воспоминания, которые, в конечном счете, и означают меня.

Когда Макс Шикарски говорит о самом себе, он говорит и обо всех этих сладких летних днях у быстрой реки.

Он говорит о хлопьях с шоколадным молоком.

Он говорит о военных хрониках.

О книжках, которые читал в детстве. Да обо всех прочитанных книжках вообще.

О банке лимонада, которую выиграл в супермаркете.

О своих родителях и о лучшем друге.

Обо всем, что разворачивалось с самой его первой минуты на земле.

И это прикольно. Я вдруг понял, кто я такой, и как мне нравится, кто я есть, пока за окном текло черно-белое марево зимнего леса. Я чувствовал радость, и в то же время тревогу. Насчет последнего мне не все было понятно.