Пересекая луг, он видел танки, остановившиеся на дороге. А слева по просёлку шла другая колонна, и Земсков слышал её тяжёлый ход. Он запомнил, в каком месте донеслись до него голоса немецких солдат, и в каком направлении прошли неуклюжие немецкие грузовики.

Светало, когда Земсков вышел на развилку дорог. Дальше шла одна дорога на хутор Кеслерово, где находился полк, вернее, два дивизиона и батарея Сомина. Эта дорога пересекала равнину, позволяющую танкам развернуться широким фронтом. Значит нельзя их пропустить сюда. Командир, корректирующий огонь, должен находиться на самой развилке или лучше — чуть подальше, в кустах, лежащих в пространстве между двумя сходящимися дорогами. Вот отличное место для НП!

Невдалеке, в жиденькой посадке у дороги, ведущей в Кеслерово, раздавались выстрелы. Взорвалось несколько гранат. «Это, может быть, Косотруб», — подумал Земсков и побежал к посадке. Навстречу ему выскочили из-за деревьев двое немецких солдат. Земсков поднял автомат, но раньше, чем он успел нажать на спуск, прогремели две очереди. Один из солдат кубарем скатился в канаву, другой упал посреди дороги. Из посадки вышли двое в таких же комбинезонах, как у Земскова. Он узнал своих разведчиков — Иргаша и Журавлёва. Час назад они вышли в разведку по приказанию подполковника Будакова. Группу возглавлял Бодров. В посадке разведчики столкнулись с группой немецкой разведки. Результаты боя были налицо: Бодров и двое разведчиков — ранены, трое, в том числе и радист — убиты. Один вражеский солдат захвачен в плен, остальные истреблены.

Бодров так обрадовался, увидев Земскова, что забыл о своих ранениях. Он кинулся обнимать капитана, но застонал от боли и сел на траву, схватившись здоровой рукой за шею. Другая рука висела у него на перевязи.

Бодров рассказал Земскову о том, какой шум поднял Будаков после его исчезновения, а скоро обнаружилось, что исчезли Косотруб и Людмила.

— Косотруб вернулся? — с тревогой спросил Земсков.

— Нет. Мы вышли час назад. Он не появлялся. Чего ты так побледнел?

Земсков рассказал обо всем, что с ним произошло. Он говорил с трудом, словно ворочал камни.

— Вот и все, — закончил Земсков, — Людмила осталась на Волчьей мельнице, а я пошёл вперёд и встретил вас.

Все молчали. Даже раненый боец, которому было очень плохо, перестал стонать.

Земсков стёр рукавом гимнастёрки пот и грязь с лица.

— Теперь надо думать о полке. Что приказал Назаренко?

— Он не мог сообщить часа, но сегодня утром здесь будут наши мотомехчасти. Надо продержаться. Я вышел, чтобы корректировать огонь, если противник будет наступать, да вот задело гранатой, а радист убит. Паршиво получается!

Земсков подошёл к пленному. Это был рослый молодой солдат мотомеханизированных войск, видимо из того самого полка, который расположился в Павловском. Его оглушило разрывом гранаты, а когда он пришёл в себя, то был уже связан.

— Журавлёв! Развяжи ему ноги. Von welchem Regimente sind Sie? [12] — спросил Земсков. Немец демонстративно отвернулся.

Земсков почувствовал, что им овладевает незнакомая до сих пор ярость: — Aufstehen! [13]

— Ich werde nicht antworten [14] .

Говорить ему все же пришлось. От пленного узнали, что этой ночью в Павловский пришёл ещё один танковый полк. Он обогнул Ново-Георгиевскую, где уже были русские. Больше ничего путного от немца не добились.

— Иргаш, пристрели его! — сказал Бодров.

— Отставить! Возьмите его с собой в полк, — распорядился Земсков, — я обещал не расстреливать, если он будет говорить.

— Черт с ним! — согласился Бодров. — Его счастье, что встретили тебя, капитан. Теперь будем принимать решение, как действовать дальше.

Но Земсков уже принял решение:

— Ты, Бодров, вместе с остальными ранеными, возвращаешься в полк. Со мной остаются Иргаш и Журавлёв. Давай бинокль, карту.

— Это ты брось, товарищ Земсков! — возмутился Бодров.

Земсков продолжал:

— Тяжелораненого — на шинель. С вами — двое здоровых. Донесёте… — Он посмотрел на часы. Было уже около четырех утра. — Журавлёв, бери рацию! Пошли!

Бодров поднялся с земли:

— Я тоже пойду. Мне приказано…

— Лейтенант Бодров! — оборвал его Земсков. — Здесь приказываю только я!

Бодров встретился с холодным взглядом Земскова. Лицо капитана было землисто-серым, щеки ввалились, кожа натянулась на скулах. Это изменённое горем, спокойное лицо с жёсткой бороздой между бровями, напряжённые желваки, плотно стиснутые губы напомнили Бодрову кого-то хорошо знакомого, близкого и дорогого, но кого?

— Ну?! — повернулся к нему Земсков.

Бодров поднял здоровую руку к козырьку своей старой мичманки:

— Есть, товарищ гвардии капитан! — Он снял с себя планшетку и бинокль.